— Как ее зовут?

Я даже не спрашиваю, откуда он знает, что мое настроение зависит от женщины. У него сверхъестественное шестое чувство. Его мать была цыганской гадалкой. Думаю, это у них семейное.

— Кимбер.

Он щурится, глядя на меня сквозь кольца серого дыма, витающие вокруг его головы.

— В смысле, Кимберли?

— Она его сократила.

Он щурится еще сильнее.

— В ее группе в детском саду было пять Кимберли.

Однажды за ужином ее отец рассказал мне историю о том, как его шестилетняя дочь заявила ошеломленной воспитательнице, что с этого дня к ней нужно обращаться исключительно Кимбер. Девочек с именем Ким было полно везде, сказала она, и ради уникальности она готова пожертвовать лишь двумя буквами.

Я посмеялся над ее не по годам развитым умом, даже не подозревая, что очень скоро сам столкнусь с этой железной волей.

Задумчиво куря, Антонио позволяет мне сделать еще несколько кругов перед его столом. Затем он снимает очки и скрещивает руки на груди.

— Та женщина в баре на днях.

— Да.

— Она очень красивая, — бормочет он. Затем ждет, зная, что молчание – самый верный способ заставить меня говорить.

Я останавливаюсь, упираю руки в бока и смотрю в потолок. Несколько мгновений я слушаю жужжание швейных машин и приглушенные голоса техников, прежде чем сказать: — Новые эскизы – ее.

Он щелкает пальцами, обрадованный новостью.

— Ах! Отлично! Мне нужно спросить у нее про перья на двадцатом образе. Валентина заказала обесцвеченного павлина, но на подоле есть изящная отделка, которая может быть как из страусиных перьев, так и… что за гримасу ты корчишь? Ты выглядишь так, будто съел тарелку тухлых моллюсков.

Я многозначительно смотрю на него.

— Эскизы – ее.

Он резко выпрямляется на стуле, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

— Ты не купил их у нее?

— Нет.

— Она не дала тебе разрешения на их использование?

— Нет.

Пораженный, он смотрит на меня с открытым ртом. Его лицо бледнеет.

— Это же кража! Она подаст в суд! Она уничтожит твое имя!

— Не уничтожит, когда я с ней закончу.

Антонио издает недоверчивый смешок.

— Хочешь вогнать ее в сексуальную кому, так, что ли?

Надеюсь.

— Я собираюсь убедить ее, что лучше иметь меня в друзьях, чем во врагах.

Это сбивает Антонио с толку. Его лицо сменяет череду интересных выражений, включая замешательство и подозрительность, пока, наконец, не останавливается на испуге.

— Ты угрожал этой бедной женщине?

Он говорит это слишком громко. Несколько человек на соседних рабочих местах перестают шить, поднимают головы и косятся на нас. Я бросаю на них сердитый взгляд, и они быстро возвращаются к работе.

— Конечно нет! Ты же меня знаешь.

— Тогда я не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Все сложно.

Антонио глубоко затягивается. Он настолько взволнован, что не замечает, как толстый столбик пепла падает ему на грудь и скатывается по водолазке, отскакивая от живота и рассыпаясь. Затем, как это обычно бывает с ним, он переходит к делу.

— Воровство – не лучший способ компенсировать ущерб, который нанес Риккардо, уничтожив все эскизы перед уходом. Это ниже достоинства дома «Моретти». Это ниже твоего достоинства. Мы урежем показ…

— Там должно быть пятьдесят образов, — перебиваю я, снова начиная ходить туда-сюда. — Мы всегда показываем пятьдесят новых нарядов!

— Наших собственных, — отвечает он совершенно сухим тоном.

Я не хочу рассказывать ему, что именно задумал, поэтому лишь пренебрежительно отмахиваюсь.

— Считай это коллаборацией.

— Ни за что на свете! — возмущается он. — Мы ни с кем не сотрудничаем!

— Интересный у тебя взгляд на ситуацию.

Он фыркает и оседает на стуле.

— Вот мой взгляд. Я думаю, что ты сошел с ума. Мне нужно искать новую работу прямо сейчас, пока не пошли слухи, что я работаю в воровском притоне и меня вообще никуда не возьмут. — Он цокает языком, бормоча себе под нос: — Подумать только, сколько лет преданной службы я тебе отдал. И вот как отплатили за мою верность. — Антонио обреченно взмахивает руками, словно полиция уже окружает нас с наведенными пистолетами. — Я умру с позором. Ах!

Антонио закрывает глаза рукой и жалобно скулит.

Кажется, свою склонность к мелодраме он тоже унаследовал от матери.

Я пододвигаю стул напротив его стола, падаю на него и зарываюсь руками в волосы.

— Ты спросил, что со мной не так. Я ответил.

— Как обвиняюще! Можно подумать, это я тут вор! — восклицает Антонио, закрываясь рукой.

— Я никогда не говорил, что украл эскизы, ты, сварливая старуха. Мы совершили сделку.

Он выглядывает из-под руки и подозрительно изучает меня.

— Сделку?

— В обмен на билет на самолет.