Она улыбается.

— Мы обязаны быть быстрыми.

Она и две другие швеи – Амелия и София, ни одна из которых не говорит по-английски, – работают со скоростью молнии с тех пор, как в понедельник я позвала их в мастерскую, чтобы представиться и узнать, смогут ли они помочь мне закончить платья к показу. Поскольку каждое платье требует около ста пятидесяти часов работы, я не была уверена, что они согласятся, не говоря уже о том, что справятся с задачей, но они удивили меня не только энтузиазмом, но и куда большим мастерством, чем кто-либо, с кем я работала в Штатах.

Эти женщины относятся к шитью серьезно. Несколько раз я видела, как одна из них читает молитву перед началом работы.

Надеюсь, у ателье хватит денег, чтобы выплатить им зарплату в конце всего этого, но мы будем решать эту проблему по мере поступления.

— Хорошо. Давайте посмотрим.

Мы заходим в производственный цех, где температура как на поверхности солнца. В старом здании нет центрального кондиционера, поэтому воздух здесь напоминает горячий бульон. Несколько напольных вентиляторов гудят, но это лишь означает, что бульон кто-то помешивает. Почему-то потею только я, несмотря на то, что все три остальные женщины одеты в шерстяные платья.

На одном из больших столов в глубине разложен длинный кусок ткани, состоящий из окрашенных вручную полос корсажной ленты, нашитых поверх куска фатина. В конечном итоге это станет верхним слоем объемной юбки. Наклонившись, чтобы приподнять край, я осматриваю строчку – она безупречна, как и непрерывность складок, и однородность цвета окрашенных полос.

— Идеально, — благоговейно бормочу я. — Сам по себе этот кусок ткани – произведение искусства.

Кларе не нужно переводить Амелии и Софии мои слова. Они торжественно кивают, словно совершенство – это просто базовый стандарт, а не конечная цель.

«Я бы хотел целовать тебя пять часов подряд, но нужно же с чего-то начать».

Проклятье. Маттео снова в моей голове. Никак не могу вышвырнуть этого ублюдка. Но Боже, его губы! Я хочу его губы. Я ненавижу его за то, что он так невероятно целуется. И за то, что он такой потрясающий на вкус, так восхитительно пахнет и так красив. Я просто ненавижу в нем абсолютно все.

— Мисс Кимбер, ваше лицо как помидор, — говорит Клара, с беспокойством глядя на меня. — Жара, она на вас плохо влияет. Может, вам стоит присесть.

Все они смотрят на меня с бабушкиной заботой, и теперь мне неловко.

— Я в порядке, не волнуйтесь. Мы сможем закончить подкладку в ближайшие пару часов?

— Certo20, — говорит Клара, отмахиваясь, словно это глупый вопрос. — Ничего страшного.

Думаю, она имеет в виду, что ничего особенного, но я не собираюсь ее поправлять.

Следующие полтора часа мне удается ни разу не вспомнить о Маттео. Когда я отрываю взгляд от куска фая, который расшиваю пайетками и мелким жемчугом, то с удивлением замечаю время. Убеждая себя, что я бы все равно это сделала, даже если бы не собиралась поцеловать Маттео, я иду в ванную и пытаюсь привести себя в порядок.

Это все равно что пытаться освежить увядший лист салата. Я вялая и непривлекательная, волосы пушатся, а все тело покрыто испариной. Я открываю кран, и кажется, проходит целая вечность, прежде чем вода наконец становится холодной. Я умываюсь, надеясь, что к его приходу румянец на моих щеках хоть немного спадет.

Слава Богу, что здесь так жарко. Не хочу, чтобы граф Эгоистико подумал, будто температура моего тела имеет к нему хоть какое-то отношение.

Хотя на самом деле она связана с ним напрямую.

Я могла бы лежать обнаженной на льдине посреди Северного Ледовитого океана, и все равно меня бы бросало в жар. И все из-за мыслей о его губах.

Я его ненавижу. Ненавижу его. Ненавижу.

Это становится моей мантрой, пока я вытираю лицо и приглаживаю волосы. К тому времени, как я выхожу в переднюю часть мастерской, где прохладнее благодаря открытым окнам и сквозняку, мне кажется, что я привела себя в порядок.

Пока Маттео не паркуется на противоположной стороне улицы на своем гладком черном спорткаре.

В ту секунду, как он открывает дверь и выходит, его глаза находят меня. Словно лазерные лучи, они наводятся на мое точное местоположение за прилавком. Он выглядит просто потрясающе в своем сером костюме, но я едва ли обращаю на это внимание, потому что его взгляд берет меня в заложники.

Все мои клетки кричат: «Он здесь!» и начинают праздновать.

Я его ненавижу. Ненавижу его. Ненавижу.

Маттео закрывает дверь машины. Пристально глядя мне в глаза, он медленно расстегивает пиджак. Мне приходится вцепиться в край прилавка, чтобы удержаться на ногах, потому что мои колени снова превращаются в дрожащее желе.

К тому моменту, как он переходит улицу и открывает дверь мастерской, мой мозг превращается в яичницу-болтунью. А все остальное тело – в один пульсирующий, раскаленный добела маяк вожделения.

Я его ненавижу. Ненавижу его. Ненавижу.