Он переступает порог мастерской, и воздух делает то, что всегда делает, когда Маттео входит в комнату. Он с шумом исчезает, забирая с собой мое дыхание.

— Кимбер.

Он произносит мое имя хриплым, собственническим тоном, словно он уже внутри меня.

Господи Боже, что творит моя матка? Кажется, она пытается сбежать из моего тела и броситься через всю комнату прямо ему на лицо.

— Привет, — говорю я с абсолютной непринужденностью. — Как дела?

Маттео улыбается. Это загадочная улыбка, от которой становится не по себе. В руке он держит портфель, в котором, как я полагаю, находится один из моих украденных эскизов.

— Ты принес его?

— Конечно.

Какое-то время мы сверлим друг друга взглядами, пока мне не хочется с криком выбежать из комнаты.

— Показывай.

Он неспешно шагает через зал к прилавку, словно в его распоряжении все время мира, а на его губах играет та самая нервирующая полуулыбка. Он ставит портфель на прилавок, отщелкивает замки, достает сложенный лист бумаги и протягивает его мне.

Как только он оказывается у меня в руках, на меня накатывают эмоции. Я чувствую себя так, словно воссоединилась со своим похищенным ребенком. Развернув бумагу, я прижимаю эскиз к груди и шумно, дрожа выдыхаю.

— Красное платье.

Маттео склоняет голову.

— Одно из моих любимых.

А потом меня накрывает злость, потому что он его сложил!

Он хмурится, заметив выражение моего лица.

— В чем дело?

Я осуждающе указываю на сгиб на листе.

— Вот это. В этом дело.

Я вижу, что Маттео хочет закатить глаза, но вместо этого он захлопывает портфель. А затем принимает эту свою стойку – ту самую, которую использует, когда включает Важную Персону. Он скрещивает руки на груди, расставляет ноги на ширину плеч и смотрит на меня сверху вниз.

— Иди сюда и поцелуй меня, черт возьми.

Мое сердце замирает. Во рту пересыхает. В руке начинает дрожать эскиз. Сукин сын снова улыбается.

— Не здесь. У меня там, в цеху, люди работают.

Его губы изгибаются в безжалостной усмешке.

— Ты тянешь время.

— Ничего я не тяну. Просто не хочу, чтобы все это видели.

— Если они в цеху, как они увидят?

— Они могут выйти сюда!

Маттео вдыхает через нос, а затем выдыхает еще медленнее, словно заставляя себя сохранять спокойствие.

— Кимбер.

— Хватит произносить мое имя таким тоном!

Он приподнимает бровь.

— Каким?

— Боже мой. Ты самый невыносимый мужчина на планете, ты знаешь это?

— У тебя десять секунд, чтобы притащить свою задницу из-за прилавка и поцеловать меня, — рычит он, — иначе я сочту нашу сделку недействительной и сожгу остальные твои эскизы.

Я в ужасе ахаю.

— Ты не посмеешь!

Его ухмылка недвусмысленно говорит мне о том, что да, он определенно посмеет.

Кипя от ярости, я бережно кладу эскиз красного платья на прилавок. Затем расправляю плечи, вздергиваю подбородок и чеканным шагом обхожу прилавок, напоминая себе, как сильно я его ненавижу – до самой глубины души.

Как только я оказываюсь на расстоянии вытянутой руки, Маттео хватает меня и притягивает к своей груди. Он смотрит на меня сверху вниз прожигающим взглядом.

— Я знаю, — хрипло говорит он. — Ты меня ненавидишь. А теперь поцелуй меня. Это все, о чем я думал последние двое суток.

А трансплантацию матки вообще делают? Потому что моя полностью вышла из-под контроля.

— Ладно.

Я приподнимаюсь на цыпочки и впиваюсь в его губы холодным, сдержанным, совершенно несексуальным поцелуем, который может оскорбить даже дедушку. Пусть Маттео и моя матка идут к черту.

Он поворачивает голову ровно настолько, чтобы оторвать мой похожий на сушеный чернослив рот от своего. Затем бросает на меня опасный взгляд.

— Сделай так еще раз, и я нагну тебя над этим прилавком и заставлю пожалеть об этом.

Моя феминистическая сторона возмущена. Игнорируя все остальные части моего тела, требующие наглядной демонстрации того, что именно он имеет в виду, я возмущенно выдавливаю: — Не смей мне угрожать! Я не ребенок! Я не твоя собственность, чтобы распускать руки, ты, сексистская, шовинистическая…

Затем его губы касаются моих, и он гасит мой гнев своими губами, явно натертыми кокаином.

Потому что кайф, который я ловлю, должно быть, вызван наркотиками. Другого рационального объяснения просто нет.

Маттео удерживает меня, когда я обмякаю в его руках, чувствуя головокружение и дезориентацию, опьяненная его вкусом. Три секунды – и я зависима. Я беспомощная, грязная наркоманка, и, что еще хуже – мне на это плевать.

Я всегда смеялась, когда читала в любовных романах о том, как герой «овладевал» губами героини. Теперь я понимаю, насколько точным было это описание. Маттео целует меня до потери чувств, разрушая не только мое сопротивление, но и саму способность мыслить рационально, забирая то, что хочет, без извинений и колебаний.