— Такой гей, что переспал с половиной женского населения Сан-Франциско у меня за спиной, да? Ты просто убеждался, что тебе не нравятся вагины? Решил поставить точку в этом вопросе?

— Послушай…

— Такой гей, что постоянно высмеивал Дженнера и его парней? Вот такой гей?

— Кимбер…

Я делаю шаг к нему, все мое тело дрожит от ярости.

— Такой гей, что тебе пришлось выдумывать все эти истории о потрясающем сексе, который был у тебя до встречи со мной? Все эти сумасшедшие тройнички в студенческие годы, все эти извращения, которые ты хотел, чтобы я попробовала, все те моменты, когда ты заставлял меня чувствовать, будто я не дотягиваю до твоих ожиданий в постели?

Последнюю фразу я кричу ему прямо в лицо. Я настолько зла, что чувствую пульс в каждой клеточке своего тела.

Обреченным шепотом Брэд произносит: — Да.

Я моргаю.

— В смысле, да?

— В том смысле… — Он на мгновение сжимает губы, его глаза отчаянно блестят от невыплаканных слез.

С потрясением я понимаю, что он сейчас расплачется.

— Да. Я делал все это. Я спал с женщинами направо и налево, потому что отчаянно боялся, что кто-нибудь узнает. Я говорил те вещи о Дженнере и его парнях, выдумывал байки о том, сколько секса у меня было в колледже, и делал практически все, что только мог придумать – вообще все, что мог придумать – лишь бы не признаваться в этом самому себе.

Он давится всхлипом ровно в тот момент, когда первая крупная слеза скатывается по его щеке. Сдавленным голосом он произносит: — Но в основном – чтобы не признаваться в этом своему отцу.

Затем Брэд закрывает лицо ладонями и начинает рыдать. Плечи трясутся, тело дрожит, он ревет белугой и убивается настолько чрезмерно и бесконтрольно, что это просто невозможно сыграть.

Я настолько ошарашена, что плюхаюсь прямо на гравийную дорожку в своем винтажном кутюрном платье от «Диор» и сижу, вытянув ноги перед собой и уставившись на свои туфли.

— Но ведь никто больше не скрывает свою ориентацию, — растерянно говорю я, обращаясь к своим ногам. — Я не эксперт, но, в смысле… так ли это? Он взрослый мужчина… взрослый мужчина, который живет в Сан-Франциско, ЛГБТ-столице мира. С какой стати ему притворяться натуралом?

— Мне жаль. Мне так жаль! — завывает Брэд сквозь пальцы. — Я никогда не хотел причинить тебе боль!

— О, ну, отличная работа, Уингейт. — Я слишком ошеломлена, чтобы сейчас прийти в ярость, поэтому это звучит как сарказм, сухой, как корка черствого хлеба.

Брэд садится рядом со мной и скрещивает ноги. Затем он продолжает выть и плакать, сидя в позе лотоса, и теперь у меня начинается мигрень.

— Если кто-то и должен здесь рыдать, так это я, мудак. Ты хоть представляешь, какую боль мне причинил? Как то, что ты сделал, абсолютно уничтожило меня? Что я больше никогда, ни за что в жизни не оправлюсь от этого дерьма?

Он завывает еще громче. Такими темпами скоро здесь появится полиция, чтобы выяснить, кого тут убивают.

— Ладно. — Я измученно вздыхаю. — Эй, успокойся, все будет хорошо.

Брэд хватает меня и утыкается лицом мне в шею, цепляясь, как потерянный маленький мальчик, и икая между всхлипами.

Я смотрю в чистое голубое небо. Я хочу запомнить этот момент. Хочу пропустить его через себя, прежде чем окончательно оцепенею. Я хочу иметь возможность потом достать его и посмотреть на него, изучить, попытаться понять, что он значит и как я в нем оказалась. Потому что, возможно, если я смогу понять, то найду в этом какой-то более глубокий смысл.

Что-то, из-за чего я не буду чувствовать себя такой ничтожной и жалкой.

— Сегодня я похоронила своего отца. — Я наблюдаю, как над головой проплывает пушистое белое облако. В ветвях деревьев поют птицы.

— Боже, мне так жаль. — Всхлипы Брэда сменяются шмыганьем носа. Он вытирает лицо руками, вытирая пальцы о джинсы. — Я знаю, как много он для тебя значил.

Я смотрю на него, на этого мужчину, с которым хотела провести остаток своей жизни. По-настоящему смотрю на него. Как я могла быть такой слепой?

— Я провела с тобой три года своей жизни. Три года. И ты говоришь мне, что все это было ложью?

— Нет, нет, это не так. — Он в отчаянии, хватает меня за руку и умоляет взглядом. — Я любил тебя! Правда! И люблю. Ты мой лучший друг. Ты единственный человек, с которым я когда-либо чувствовал себя в безопасности.

Мы смотрим друг на друга. Его лицо пошло пятнами. Ресницы мокрые и слиплись в комочки. Он выглядит таким изможденным, каким я его еще никогда не видела. Изможденным, безнадежным и потерянным.

— Я не понимаю. Ты мог бы рассказать мне в самом начале. Я бы поддержала тебя. Тебе не обязательно было красть три года моей жизни. Потому что, если то, что ты говоришь, правда, именно это ты и сделал. Ты украл три года моей жизни, потому что оказался слишком труслив, чтобы проживать свою. Я никогда не смогу вернуть это время. Все это время и всю ту любовь, что я тебе отдала… а ты отплатил за это предательством и публичным унижением. И теперь ты здесь, чтобы что? Просить у меня прощения?