Я бы перешила одно из платьев в ателье отца, но ни одно из них не было черным. Он всегда говорил, что женщине не стоит носить черное, если только она не в трауре, потому что этот цвет вытягивает из кожи все краски.

Папа.

Горе накатывает на меня такой мощной волной, что перехватывает дыхание. Мне приходится опереться ладонью о стену кабинки, чтобы устоять на ногах. Я тяжело сглатываю, снова и снова, пока рыдание, рвущееся из горла, не стихает. Затем я обещаю себе, что буду держаться, пока снова не останусь одна. Я отказываюсь расклеиваться перед ЗМ.

Или перед ним.

Я выключаю воду и вытираюсь. Закончив сушить волосы феном, я возвращаюсь в спальню. Корнелия исчезла, но появилось кое-что другое, заставившее меня застыть в шоке.

На кровати лежит платье. Оно черное, из плотной шелковой органзы с кружевной отделкой. Длина до колен, вырез в форме сердца, приталенный силуэт, пышная юбка и жакет в тон.

Мне не нужно смотреть на бирку, чтобы понять, что это платье от «Диор».

— Я подумала, что тебе нечего надеть.

Маркиза стоит в дверях моей спальни. Бледная и мрачная, в черном халате и таких же тапочках. Волосы распущены, на лице ни грамма макияжа. В запавших глазах затаились темные тени.

Я впервые вижу в ней живого человека.

Я не знаю, что еще сказать, кроме: — Спасибо.

Она смотрит на платье.

— Оно принадлежало моей матери. «Диор», примерно пятидесятые годы.

— «Нью-Лук»14, — бормочу я, не зная, как себя вести. Она со мной любезна!

— Да. Моя мать обожала французский кутюр. Только его и носила. Это платье она надевала лишь однажды. — Маркиза поднимает на меня взгляд. — На похороны моего отца.

Ладно, это очень странно.

— Эм…

— У тебя сорок четвертый размер, верно?

Я киваю.

— Должно сесть идеально. У вас очень похожие фигуры.

Я выдыхаю, даже не осознавая, что задерживала дыхание.

— Ты уверена, что не хочешь надеть его сама? Я имею в виду, оно дорого тебе как память, так что…

— У меня слишком широкие плечи, а такой тонкой талии не было со времен рождения Маттео. — Ее взгляд становится отстраненным, словно она потерялась в старых воспоминаниях. — После смерти мой матери я отдала всю ее одежду на выставку высокой моды во Дворец Гальера. У нее была потрясающая коллекция. Практически бесценная по нынешним меркам. А это платье я оставила, потому что в тот единственный раз, когда она его надела, я впервые в жизни увидела, как она плачет.

Ее голос становится тихим и грустным.

— Она ненавидела проявлять эмоции. Говорила, что это ниже ее достоинства. Проявление слабости. В детстве, если я плакала, меня избивали.

Мы встречаемся взглядами через всю комнату. Тишина пульсирует между нами с оглушительной громкостью.

Затем маркиза резко разворачивается и исчезает.

Я сажусь на край кровати и кладу руку на платье, которое на самом деле не платье, а оливковая ветвь.

Я уже чувствую, что день будет тот еще.

Я нахожусь на кухне с Лоренцо, нервно ожидая лимузин, когда появляется Маттео.

Он заходит в комнату, и весь воздух тут же исчезает.

Несправедливо, что человек может быть настолько красив. Даже свет ложится на него иначе, чем на всех остальных, лаская скулы и любовно поблескивая в волосах. На нем великолепный черный костюм с галстуком, черные туфли, начищенные до зеркального блеска, и массивные серебряные часы, которые, вероятно, стоят больше, чем моя учеба в колледже.

Лицо у него мрачное. Как и голос, когда он здоровается.

— Привет. — Я смотрю на свои ногти, отчаянно нуждающиеся в маникюре. И решаю, что это последний раз, когда я пускаю его в этот дом, не вызвав полицию. И я почти не шучу.

Лоренцо бормочет приветствие, затем мы все замолкаем.

Наконец Маттео спрашивает: — Она еще не спускалась?

— Нет, — отвечает Лоренцо. — Она не готова.

Я поднимаю глаза как раз вовремя, чтобы заметить, как они обмениваются странным, многозначительным взглядом, и это меня раздражает, потому что я ничего не понимаю.

— Ты поедешь в лимузине с нами, Лоренцо, — произношу я.

Его глаза расширяются.

— О нет, синьорина, это будет неуместно. Я поеду следом.

Я безапелляционно заявляю: — Семья едет в лимузине. И ты поедешь в лимузине.

У меня возникает чувство, что он просто не хочет мне перечить, поэтому ищет поддержки у Маттео. Но Маттео лишь согласно склоняет голову.

Лоренцо умоляюще обращается к нему по-итальянски, на что Маттео лишь отмахивается. Затем бросает в мою сторону непроницаемый взгляд и произносит несколько тихих, отрывистых слов.

Мне действительно нужно выучить этот чертов язык.

Когда раздается звонок в дверь, я встаю, и сердце начинает бешено колотиться.

— Пора.

— Я позову леди Моретти, — говорит Лоренцо, но Маттео быстро пресекает эту попытку.

— Нет. Ждите нас на улице.

Он выходит из комнаты, оставляя нас с Лоренцо одних. Лоренцо предлагает мне руку.