— Синьорина.

На улице нас встречает водитель лимузина – невысокий брюнет с носом размером с кочан капусты. Я сажусь в машину, но Лоренцо остается ждать снаружи.

И ждет.

Проходит десять минут, прежде чем появляется маркиза в сопровождении Маттео, и к этому моменту мои уши уже горят от злости. Поверить не могу, что она заставила нас всех ждать, и именно сегодня. Чем она вообще могла заниматься? Пить шампанское? А затем Маттео помогает ей сесть в лимузин, я вижу ее лицо, и моя злость мгновенно улетучивается.

Она выглядит убитой горем. Бледная как полотно. Руки трясутся. Она нервно сглатывает и отворачивается к окну, избегая моего взгляда.

Маттео велит Лоренцо сесть рядом с ней, а сам устраивается возле меня на длинном сиденье напротив них. Я чувствую, как он на меня смотрит, но не отвечаю на его взгляд.

Когда водитель закрывает двери, Маттео тянется ко мне и сжимает мою руку.

И не отпускает ее, пока мы не подъезжаем к церкви.

Церкви триста лет, священнику, похоже, столько же.

Я сижу рядом с маркизой на передней скамье, не сводя глаз с гроба моего отца. По другую сторону от меня сидит Маттео, а рядом с ним – Лоренцо. Доминик стоит на коленях на скамье по ту сторону прохода, склонив голову в молитве.

Все скамьи заняты, что неудивительно. Мой отец всегда был самым популярным человеком, куда бы ни пошел. Общительный, добрый, с неизменной улыбкой на лице, он везде легко заводил друзей.

Когда я приезжала к нему на летние каникулы, дом всегда был полон людей. Соседи заглядывали без предупреждения. На лужайке устраивались импровизированные ужины и дневные пикники. По воскресеньям после церкви папа накрывал грандиозный бранч с шампанским, и приглашены были все желающие.

Думая об этом сейчас, я понимаю: возможно, он не так уж плохо распоряжался деньгами. Просто копить и зарабатывать было для него не так важно, как то, на что он их тратил.

Возможно, у него просто были другие приоритеты.

Древний священник подходит к кафедре, знаменуя начало службы.

Когда он начинает говорить по-итальянски, я перестаю вслушиваться в слова. Вместо этого закрываю глаза и слушаю ритм. Ответы толпы. Болезненный стук собственного сердца.

Служат полную заупокойную мессу, включая причастие. Поют гимны, читают отрывки из Библии, люди встают, садятся и опускаются на колени в положенные моменты.

Я делаю то же самое, постоянно ощущая Маттео справа от себя, а его мать – слева. Ощущая его постоянное, отрезвляющее присутствие. Чувствую его взгляд, который не отрывается от меня надолго.

Никаких прощальных речей, потому что мой отец считал разговоры о мертвых глупостью. А потом все заканчивается.

Я выжила. Едва-едва. Крик в моей груди тоже выжил и теперь нетерпеливо рвется наружу.

Я дам ему волю позже, когда останусь одна.

Маттео, Доминик и Лоренцо оказываются в числе шести человек, которые выносят гроб моего отца из церкви к ожидающему катафалку, а затем несут его к могиле.

Служба на кладбище проходит как в тумане. Я помню только, что в какой-то момент покачнулась, и Маттео подхватил меня, не дав упасть. До конца церемонии он крепко обнимал меня за плечи, и это было спасением. Сомневаюсь, что смогла бы простоять без его поддержки.

Я бросаю горсть земли на гроб отца, и на этом все завершается.

Я не помню, как возвращалась к лимузину.

Не помню обратной дороги к дому.

Я вообще ничего не помню, пока лимузин не останавливается и я не поднимаю глаза, замечая знакомую фигуру, нервно расхаживающую взад-вперед перед парадной дверью «Иль Соньо».

Когда я в ужасе ахаю, Маттео резко оборачивается и смотрит на меня, затем переводит взгляд в окно и прищуривается.

— Кто это?

Хотя во рту пересохло, мне удается ответить: — Это Брэд. Мой бывший.

Когда Маттео издает жуткий звук – что-то среднее между медвежьим рыком и чем-то еще более смертоносным, – я задаюсь вопросом, не придется ли нам сегодня проводить еще одни похороны.

СЕМНАДЦАТЬ

КИМБЕР

Я выскакиваю из лимузина первой, потому что вылетаю оттуда, как ракета.

Брэд замечает меня и замирает. Он все так же красив в потертых джинсах и темно-синем блейзере, хотя и выглядит до смерти уставшим. Синяки под глазами и белая полоска пластыря на переносице не добавляют ему свежести.

С умоляющим выражением лица и дрожью в голосе он произносит: — Детка.

Я срываю с правой ноги туфлю и швыряю в него.

Она приземляется прямо посередине его лба с приятным глухим стуком, а затем отскакивает в кусты.

Как же я жалею, что не надела каблуки. Сейчас он мог бы остаться без глаза.

— Оу! — Схватившись за лоб, он отшатывается назад и смотрит на меня огромными глазами. — Детка!

— Не называй меня деткой, ты, лживый, неверный, гигантский кусок дерьма! — кричу я. — Только попробуй еще раз это произнести!