Очень медленно и обдуманно я веду рукой вверх по его груди, пока не добираюсь до шеи. Затем сжимаю его горло – легко, но достаточно, чтобы дать ему понять, что я не шучу.

Его кожа горячая на ощупь, а горло крепкое. Твердое. Это заставляет меня думать о других горячих, крепких частях тела.

Я официально ненавижу себя.

Он вскидывает брови, явно позабавленный.

— У тебя самые интересные внутренние монологи. Ты собираешься меня задушить?

Я рычу. Это звучит глупо, словно котенок пытается казаться страшным.

Маттео наклоняется вперед. Моя рука все еще заблокирована в локте, поэтому она сильнее сдавливает его горло. Не разрывая зрительного контакта, он мягко говорит: — Давай. Я знаю, что ты этого хочешь.

О, еще как. Я обхватываю его шею второй рукой, так что теперь он полностью в моей власти. Я чувствую его пульс, который тяжело бьется о мои ладони. Это до странности возбуждает.

Пристально изучая мое лицо, он шепчет: — Эти глаза.

Затем из дверного проема раздается резкий голос.

— Что здесь происходит?

— Ничего страшного, просто Кимбер пытается меня задушить. — Маттео оборачивается и улыбается своей матери, пока я виновато прячу руки за спину.

Ледяной взгляд маркизы пронзает меня, затем возвращается к Маттео. В ее руках Бинс, одетая в белую ночную рубашку, подходящую к рубашке ее хозяйки. Она скалит зубы.

— А. Я вижу, ты пускаешь в ход свое обычное обаяние. — Маркиза снова бросает на меня взгляд. — Если ты действительно хочешь вывести его из себя, высмей его волосы. Он до одержимости боится их потерять.

Она резко разворачивается и уходит, а ее ночная рубашка развевается позади, как парус.

Я смотрю ей вслед, приоткрыв рот; дыхание покидает мои легкие, как воздух из проколотой шины.

— Твоя мать только что тебя подколола?

Маттео смотрит на меня, кисло скривив губы: — Нет.

— Еще как подколола! О боже, мне нужно купить лотерейный билет. В этой стране есть лотерея? Потому что это должно быть каким-то знаком от Вселенной, что моя удача возвращается.

Остальная часть лица Маттео становится еще более кислой, и теперь я злорадствую: — Оу, в чем дело, Мэтти? Мамочка задела чувства маленького Мэтти?

Взгляд, которым он меня одаривает, пылает от раздражения.

Это самое фантастическое зрелище, которое я когда-либо видела.

Я улыбаюсь ему и хлопаю ресницами. Эта игра «око за око» не приносила мне удовольствия вплоть до этого самого момента.

— Неужели я замечаю брешь в твоих глянцевых сияющих доспехах, дорогой сводный братец? Неужели я наконец-то нашла твою ахиллесову пяту? Мамулечка-красотулечка презирает тебя так же сильно, как и я, верно?

Он мрачно произносит: — Осторожнее.

Почему-то именно это слово, сказанное именно таким тоном, заставляет меня задуматься

— Оу. Ты и правда думаешь, что это так?

Маттео ничего не отвечает. Он просто изучает меня со сжатыми кулаками, на его челюсти дергается желвак.

Меня так и подмывает рассказать ему, как загорелись ее глаза, когда Лоренцо объявил о его приезде, но я держу рот на замке. Он не заслуживает душевного спокойствия. Он фальшиво поцеловал меня.

— Что ж, это было незабываемо. Но уже поздно, и мне нужно ложиться спать.

Взгляд Маттео перемещается на кровать. Я представляю, как мы лежим на ней, сплетаясь в потных стонущих объятиях. Я сглатываю так громко, что это похоже на звук из мультфильма.

— Конечно, — грубо говорит Маттео, все еще глядя на кровать. Затем он разворачивается и направляется к двери. Прямо перед тем, как выйти, он останавливается, кладет руку на дверной косяк и поворачивается обратно: — Раз уж теперь ты собираешься жить в Италии, полагаю, в следующем месяце ты посетишь Неделю моды в Милане?

Его лицо бесстрастно, но в его глазах кипит что-то такое, чему я совершенно не доверяю.

— Мне для начала нужно было бы получить приглашение. А почему ты спрашиваешь?

Он позволяет себе улыбнуться, но в его улыбке нет и намека на веселье.

— Думаю, тебе будет интересно взглянуть на весеннюю коллекцию дома «Моретти». У нас есть несколько поистине невероятных новых дизайнов.

Он дает этой мысли укорениться в моей голове на мгновение. Когда до меня доходит смысл его слов, и я с шумом втягиваю воздух, его невеселая улыбка становится шире.

Маттео стучит костяшками пальцев по косяку.

— Сладких снов.

А затем он уходит, унося с собой остатки моей веры в человечество.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

МАТТЕО

Лука предупреждал, что его дочь упряма. Но одно дело – быть просто упрямой, и совсем другое – быть Кимбер ДиСанто.

Слава богу, азарта в ней еще больше, чем твердолобости. То, что я для нее приготовил, рассчитано на обе эти черты.

Усмехнувшись грязному ругательству, прилетевшему мне в спину, когда я выходил из ее спальни, я направляюсь на кухню, допиваю остатки ликера «Франджелико» в своем бокале, коротко прощаюсь с Лоренцо и ухожу.

Мое дело здесь сделано.