Маттео поджаривает меня взглядом. Я словно поросенок на вертеле над раскаленными углями, чья кожа покрывается аппетитной хрустящей корочкой.

— Да, — говорит он, не отрывая от меня глаз. — Есть кое-что, чего я хочу. И ты прекрасно знаешь, что именно.

Трепещет – кажется, так это называется. Да, именно это сейчас и делает моя вагина. Она трепещет.

Когда я сглатываю, а щеки заливает румянец, взгляд Маттео становится безжалостно самодовольным. Он взмахивает рукой, указывая на платья вокруг.

— Ты знаешь, что это ателье должно принадлежать мне.

Я его ненавижу. Ненавижу с силой тысячи солнц. Ненавижу с гравитацией… какая там планета с самой убийственной силой притяжения? Юпитер. Точно. Я ненавижу его с гравитацией Юпитера.

— Это ателье никогда не станет твоим, — говорю я, чеканя каждое слово. И просто чтобы отыграться за то, что мои интимные места превратились в дрожащее желе, добавляю: — Как и все остальное, что принадлежит мне.

На что Маттео тихо-тихо отвечает: — Посмотрим. — А затем улыбается.

Этот самодовольный сукин сын улыбается.

Словно почувствовав, что я готова оторвать кассовый аппарат от прилавка и совершить им убийство, Доминик приобнимает меня за плечи и слегка притягивает к себе. Черпая силы в его поддержке, я делаю глубокий вдох через нос и указываю на дверь.

— Уходи.

Мне следовало догадаться, что Маттео не из тех, кто выполняет приказы. Он неспеша подходит к манекену в розовом платье на подиуме и касается юбки. Проводит пальцем по шву и размышляет вслух, ни к кому конкретно не обращаясь: — Интересно, что бы подумал Лука, услышав, как его дочь со мной разговаривает.

Он не смог бы ударить в более больное место, даже если бы искал его с ищейкой. Боль вонзается мне в грудь ножом, и не только потому, что Маттео так непринужденно назвал моего отца по имени, подчеркивая их близость, но и потому, что я знаю – он прав.

Мой отец пришел бы в ужас от моей враждебности. Он воспитывал меня так, чтобы я была вежлива с людьми, даже если они мне не нравятся.

Но это было до того, как меня публично унизили, и я решила ненавидеть всех мужчин младше шестидесяти. Особенно тех – шикарных, высокомерных и богатых, – которые относятся к женщинам так, будто единственное, на что они годятся, находится у них между ног.

Я поворачиваюсь к Доминику.

— Оставишь нас? Нам с Маттео нужно поговорить наедине.

Доминик бросает ледяной взгляд на моего заклятого врага, а затем обнимает меня и шепчет мне на ухо: — Я вижу, что он тебе не нравится. Умная девочка. — Он отстраняется, многозначительно смотрит на меня, затем отворачивается от Маттео и уходит.

Как только за ним закрывается дверь, я поворачиваюсь к Маттео.

— Я должна перед тобой извиниться.

Он молча изучает мое лицо, прищурившись и оценивающе разглядывая меня.

Я знаю, что проглотить собственную гордость будет чертовски тяжело, но именно этого хотел бы мой отец. Он всегда говорил, что в характере человека можно простить все, кроме отсутствия доброты. Поэтому я стискиваю зубы и заканчиваю начатое.

— За то, как я с тобой разговариваю. Обычно я не такая… вспыльчивая.

Маттео долго смотрит на меня, а потом произносит: — Тебе больно. А я просто удобная мишень.

Черт. Я ожидала язвительного ответа, а не понимания. И уж тем более не такой проницательности. Если он и дальше будет таким наблюдательным, я просто не смогу находиться рядом с ним. Никому не нравится чувствовать себя так, будто его душа выставлена напоказ, как выбившаяся из-под ремня рубашка.

Я нацепляю на лицо бесстрастную маску и сосредотачиваюсь на точке на стене поверх его плеча, чтобы не сталкиваться с этими пронзающими душу глазами.

— Полагаю, ты прав. Ситуация с альбомом не улучшила положение, но это был более чем честный обмен. Тот билет на самолет – пожалуй, лучший подарок из всех, что я когда-либо получала.

Мне приходится замолчать, потому что голос срывается, а на глаза наворачиваются слезы. Я отворачиваюсь прежде, чем Маттео успеет заметить это и высмеять отсутствие у меня гордости. Я отказываюсь быть чьей-либо боксерской грушей.

Но он снова меня удивляет.

— Я завидую тебе, — тихо говорит он.

Когда я резко оборачиваюсь от неожиданности, то обнаруживаю, что Маттео пристально смотрит на меня со странным выражением лица. Это похоже на тоску, только куда мрачнее.

— Что ты имеешь в виду?

Он снова переводит взгляд на розовое платье. В профиль он выглядит еще привлекательнее – сплошные четкие линии и скульптурные скулы, а невероятно длинные ресницы отбрасывают тени на его золотистую кожу.

— Мой отец умер, когда я был совсем маленьким.

Его голос звучит глухо, с нотками сожаления. Он что-то недоговаривает. Мне очень любопытно, но я не буду спрашивать, что именно.

— Ты хотя бы его знал. Моя мать умерла, когда я родилась.