— Твой отец сказал. Он много о тебе рассказывал. Говорил о твоей доброте. И силе. И о твоем уме. По его словам, ты прямо как Чудо-женщина. — В его глазах появляется жесткое выражение. — Единственное, чему тут стоит удивляться – это тому, насколько хорошо он тебя знал.

Маттео подходит ближе, словно пантера, подкрадывающаяся к своей добыче. Я отступаю на шаг за каждый его шаг, пока не упираюсь в стол и не могу больше пятиться. Маттео забывает о личном пространстве и оказывается так близко, что наши тела почти соприкасаются.

— Он ни разу не упомянул о твоем вспыльчивом характере. Или о том, что ты делаешь поспешные выводы, не успев узнать человека. — Его взгляд опускается на мои губы, и вместе с этим понижается голос. — Или об этом ротике.

Мои соски твердеют, предатели. Волна жара заставляет кожу покрыться испариной. Я смотрю на Маттео, приказывая себе не дышать так тяжело, затем медленно отталкиваю его кончиком одного пальца.

Его грудь такая твердая, будто под рубашкой надет кевларовый бронежилет.

— Видимо, он упустил плохие черты. Как, без сомнения, сделала бы и дражайшая матушка, говоря о тебе. — При упоминании его матери в его глазах вспыхивает гнев, но я еще не закончила. — Но я с радостью восполню пробелы. Я упрямая. Как ослица. И очень азартная. Мои друзья больше не играют со мной в «Скрэббл» из-за моих криков. А когда я умру, мне понадобятся два гроба – один для меня, а другой для всех моих обид. И единственное, что пока удерживает тебя, — я зло тыкаю пальцем в его пуленепробиваемую грудь, — от попадания в мой черный список, так это тот билет на самолет. За который я тебе все до копейки верну, даже если это меня убьет, потому что я лучше останусь без гроша, чем буду в долгу перед конкурентом.

Я и так уже осталась без гроша, но ему об этом знать не обязательно. Я добиваюсь максимального драматического эффекта, а не приза за кристальную честность.

Маттео долго смотрит на меня, оценивая степень моего гнева, его взгляд скользит по моему лицу.

Он задумчиво произносит: — Конкурентка по бизнесу.

Это звучит так, будто он планирует развязать войну.

Медленная улыбка, расплывающаяся по его лицу, пугает еще больше.

— Хорошо. Конкуренты так конкуренты. Удачи в твоем новом начинании. — Он наклоняется так близко, что его горячее дыхание обжигает мне шею, и шепчет на ухо: — И технически, поскольку твой отец умер, я твой бывший сводный брат. Я буду смотреть на тебя так, как захочу.

Мрачно усмехнувшись, он резко разворачивается и уходит.

Я прислушиваюсь к звуку его шагов, эхом отражающемуся от деревянного пола, и к биению собственного сердца, отдающемуся в ушах, и ненавижу себя за жар, пульсирующий между ног.

Чем бы ни было то, что происходит между нами, я чувствую, что добром это не кончится.

ОДИННАДЦАТЬ

КИМБЕР

— Доминик, мне нужно, чтобы ты подбросил меня до отеля, а потом в папин магазин. Ты свободен?

— Конечно. Когда?

— Сейчас.

Повисает пауза.

— Эм, прямо сейчас?

Я поднимаю взгляд на итальянское небо позднего лета. Оно окрашено в неописуемый оттенок ярко-синего, такой насыщенный, что на него больно смотреть. Все цвета в этой стране насыщенные и такие живые. Даже небесный свод похож на что-то из диснеевского мультфильма – бесконечный, яркий и совершенный, причудливо украшенный тонким серпом молодого месяца.

— Извини. Я знаю, что это слишком внезапно.

А еще сейчас рипозо – традиционный послеобеденный перерыв, итальянская версия сиесты. По заспанному голосу Доминика я понимаю, что разбудила его. Итальянцы относятся к рипозо очень серьезно, но у меня чрезвычайная ситуация.

Я на войне.

Я бы взяла папину машину, но боюсь, что разобью ее через пару кварталов. Итальянцы водят как психи.

Я слышу вздох на том конце провода, а затем Доминик говорит: — Дай мне двадцать минут.

— Спасибо! До скорого. — Я вешаю трубку и звоню Дженнеру. Как только он отвечает, я говорю: — Я переезжаю во Флоренцию.

Тишина.

— Ты слышал, что я сказала?

— Да. Просто пытаюсь представить, как выглядит похититель, который держит пистолет у твоего виска. Я всегда мечтал оказаться в заложниках у здоровяка с кучей татуировок и скудным словарным запасом.

— Не глупи. Никакого похитителя нет.

— Значит, это наркотики. Ты под кайфом.

— Ты же знаешь, я не принимаю наркотики.

Снова тишина.

— Ты ведь не всерьез, Поппинс.

Его голос звучит оскорбленно, будто переезд во Флоренцию – это совершенно нелепая идея. Ладно, может, это и капельку нелепо, но я еще не сказала ему причину.

— Готов услышать кое-что по-настоящему безумное?

— Жду с замиранием сердца.

Я буквально слышу, как он закатывает глаза.

— Помнишь мужчину, о котором я тебе рассказывала? Того шикарного итальянца, с которым я познакомилась в Нью-Йорке и дала фальшивый номер телефона?

— Да. От твоего описания его костюма у меня встал. И что с ним?