— Думаю, ты не слишком мараешь руки. Не могу представить тебя с закатанными рукавами, закалывающим ткань на манекенах и работающим до поздней ночи. Наверняка ты слишком занят тем, что бегаешь за супермоделями.

Маркиза фыркает.

— Мой сын не встречается с моделями.

Я приподнимаю брови и смотрю на нее.

— Ты еще и трусы ему выбираешь?

— Прекрати вести себя неуважительно! — рявкает Маттео.

Мое терпение лопается.

— Не смей говорить мне о неуважении! У твоей драгоценной матери не хватило уважения к моему отцу, чтобы навестить его в больнице, пока он умирал, ты это знал?

Эхо моего крика повисает в воздухе, словно ядовитый газ. Целую вечность никто не произносит ни слова. Затем маркиза тихо говорит: — Прошу меня извинить, — и выходит из комнаты с высоко поднятой головой.

Маттео смотрит ей вслед, желваки на его скулах ходят ходуном, но он не пытается ее остановить. Когда он снова переводит взгляд на меня, я чувствую первобытное желание сбежать. Никогда бы не подумала, что голубые глаза могут так пылать, словно заглядываешь в печь крематория.

— Ты и твой длинный язык, — говорит Маттео, надвигаясь на меня. Он нависает надо мной, сверля меня таким взглядом, будто борется с желанием сомкнуть пальцы на моей шее. Он наклоняется к самому моему лицу. — И твой гонор, и твой эгоизм…

Я возмущенно ахаю.

— Мой эгоизм?

— И твои отвратительные манеры! — гремит он. — Тебе когда-нибудь приходило в голову, что не каждый хочет орать на весь мир о своей боли?

Однажды я подралась в начальной школе. Вступилась за ребенка, над которым издевалась компания девчонок, и у одной из них оказался тяжелый удар правой. Слова Маттео ощущаются в точности как тот удар под дых много лет назад.

Я стою и затаив дыхание смотрю на него, сердце бешено колотится, на глаза наворачиваются слезы. Сглотнув, я с горечью говорю: — Прости, что мое горе так тебя оскорбляет. У меня есть такая штука, называется сердце. Я не из тех, кто способен делать вид, что все прекрасно, когда оно обливается кровью.

Я пытаюсь пройти мимо, но он останавливает меня, слегка сжав мое плечо рукой.

— Стой.

— Убери от меня руки. — Я пытаюсь вырваться, но Маттео не отпускает. Он притягивает меня еще ближе.

— Кимбер, прекрати. Остановись. Пожалуйста.

Я стою неподвижно, дрожа от ярости, и разглядываю третью пуговицу на его белой классической рубашке, тяжело дыша и изо всех сил стараясь не заплакать. Он медленно выдыхает и ослабляет хватку на моем плече, но не отпускает.

— Посмотри на меня.

— Пошел к черту.

— Хватит вести себя как ребенок. Посмотри на меня.

Щеки горят. Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, потом еще один, потому что меня всю трясет и кажется, что я вот-вот упаду в обморок.

Маттео бормочет себе под нос какое-то итальянское ругательство, затем поддевает большим пальцем мой подбородок и заставляет поднять голову. Я открываю глаза и обнаруживаю, что он не сводит с меня взгляда – губы сжаты, челюсть напряжена, а эти термоядерные глаза все еще полыхают.

Мы тяжело, со злостью дышим, глядя друг на друга. Я стараюсь не вдыхать его запах, но это невозможно. От него умопомрачительно пахнет кедром, дымом и мужским мускусом, со свежей верхней нотой чистого льна. Я сдаюсь и втягиваю воздух, как парфюмер, раздувая ноздри, чтобы мой странный маленький фетиш сошел за возмущение.

Если для меня он – чистое порно, то я для него – услада для глаз. Он смотрит так, будто хочет сорвать с меня одежду зубами.

— Ты мой сводный брат. Ты не должен так на меня смотреть. — Я стремилась к презрению, но хриплый голос с придыханием наверняка выдал меня с головой.

Маттео не отступает, пожирая глазами мои губы, словно собирается ими полакомиться.

— Сводный брат, — задумчиво произносит он, и его лицо становится суровым и напряженным. Неожиданно он смеется, но в его смехе нет и намека на веселье. — Какое интересное развитие событий.

Он резко отпускает меня, будто обжегшись, и отворачивается. Проводит руками по волосам, затем упирает их в бока, снова что-то бормоча себе под нос. Он стоит ко мне спиной, а я отчаянно пытаюсь восстановить дыхание. Меня так сильно трясет, что, наверное, стоит прилечь на пол.

Вместо этого я сажусь на диван. Вытирая вспотевшие ладони о бедра, я наблюдаю, как Маттео начинает мерить шагами турецкий ковер. Даже в ярости он элегантен. Он статный и роскошный, как породистый жеребец, и мне бы сейчас очень пригодился хлыст, потому что, черт возьми, я бы с удовольствием оседлала этого жеребца.

Я прячу лицо в ладонях и скриплю зубами.

— Где твой муж? — взволнованно спрашивает он. — Твой отец говорил мне, что ты выходишь замуж. Но на тебе нет кольца.

О, отлично. Давайте прямо сейчас во всем этом копаться.

— Мужа нет, — бормочу я.