— Как долго ты пробудешь во Флоренции?

— Не твое дело.

Dio mio, от этой дерзости у меня встает.

— Я хочу пригласить тебя на ужин.

Она фыркает. Каким-то образом это звучит элегантно.

— Нет.

Это повергает меня в шок. И дело не только в категоричности, но и в самом слове: «нет».

Женщины не говорят мне «нет».

Никогда.

Мой член пульсирует и твердеет, натягивая ткань брюк.

— Завтрак?

— Нет.

— Хм. Полагаю, об обеде тоже не может быть и речи?

— Я не заинтересована в том, чтобы разделять с тобой трапезу, граф Эгоистико.

— Я уже говорил тебе, что я не граф.

— Да, я слышала. Велика важность!

Я понижаю голос и наклоняюсь к ней.

— Значит, если ты не хочешь со мной есть, bella, чем же ты хочешь со мной заняться?

Когда она резко поворачивает голову и бросает на меня испепеляющий взгляд, я смотрю прямо ей в глаза.

— Потому что мы оба знаем, что ты в кое-чем заинтересована. Как и я.

Румянец на ее щеках становится гуще. Она закусывает губу изнутри. В воздухе повисает напряжение, острое, как сама опасность.

— Меня не интересует секс на одну ночь.

— Сколько ночей ты пробудешь здесь?

Наши взгляды прикованы друг к другу. На ее шее пульсирует жилка. Ее дыхание учащается, а моя эрекция такая сильная, что, кажется, в моем теле не осталось ни капли крови.

Словно не до конца уверенная, стоит ли отвечать, она произносит: — Пять. Может быть, шесть.

Жар, вспыхнувший внутри, просто невыносим. Я не могу вспомнить, когда в последний раз так сильно хотел женщину.

— Предостаточно времени, чтобы в деталях показать мне, насколько сильно ты не любишь мужчин с огромным… эго.

Между нами повисает тишина, недолгая, но бездонная, пропитанная напряжением и невысказанным желанием. А затем низким, грудным голосом она отвечает: — Я их очень не люблю.

Это звучит настолько откровенно сексуально, что я едва не стону. Я подаюсь ближе, так близко, что могу вдохнуть аромат ее кожи. Она пахнет солнечным светом. Свежим воздухом. Жимолостью, цитрусами и чем-то еще, неуловимым, но таким, что мне очень хочется это попробовать на вкус. Я шепчу ей на ухо: — Тогда ты будешь меня по-настоящему ненавидеть. Будешь ненавидеть меня снова и снова. Я позабочусь о том, bella, чтобы ты возненавидела меня сильнее, чем любого другого мужчину, которого когда-либо встречала.

Она судорожно втягивает воздух, уткнувшись мне в шею. Пальцы, лежащие на моей руке, дрожат. Она делает вдох, а затем медленно выдыхает.

— Ладно, пижон, твоя взяла. Я в номере четыреста двенадцать. Дай мне десять минут.

Она отстраняется и смотрит мне в глаза. В свете свечей ее кожа раскраснелась и порозовела, глаза сияют, а губы кажутся темно-красными на фоне этой бледности.

Я никогда не видел ничего прекраснее.

Когда я киваю, она встает и уходит, не оглядываясь. И только когда она скрывается из виду, до меня доходит, что я до сих пор не знаю ее имени.

Мне требуется мгновение, чтобы взять себя в руки, после чего я возвращаюсь к своему столику. Антонио, очевидно, наблюдал за нашей беседой, потому что тут же спрашивает: — Твоя знакомая?

Я улыбаюсь, представляя себе все способы, которыми собираюсь познакомиться с этим великолепным созданием. Все восхитительные, грязные способы.

— Давай на сегодня закончим. Появилось одно дело.

Антонио переводит взгляд на бугор, натягивающий ткань моих брюк спереди, и вскидывает брови.

— Очевидно.

Без лишних слов я достаю деньги из бумажника, бросаю их на стол, кивком прощаюсь с Антонио и направляюсь в холл, потому что, хоть она и сказала дать ей десять минут, это на девять с половиной минут дольше, чем я готов ждать.

ДЕВЯТЬ

КИМБЕР

Недавно я поняла одну вещь: все бабники одинаковы. Они высокомерны, эгоистичны и уверены, что делают вам одолжение, когда направляют свой член в вашу сторону.

Как же меня это достало.

Вернувшись в номер, я включаю горячую воду и, пока ванна наполняется, опустошаю мини-бар. Вооружившись увесистым бокалом рома с колой, я раздеваюсь, скручиваю волосы в небрежный пучок и со стоном удовольствия погружаюсь в горячую воду.

Что за дерьмовый день. И неделя.

Я закрываю глаза и позволяю мыслям плыть по течению, время от времени делая глоток из бокала. Как папа мог жениться на этой женщине? На этой бессердечной ледышке? От одних мыслей об этом я начинаю злиться и залпом допиваю остатки.

Затем мои мысли переключаются на Красавца-европейца, и я злюсь еще больше.

Ну да, он хорош собой. И что с того? Он же явно похотливый кобель. Если он ведет себя так напористо со мной, то уверена, он ведет себя так с каждой встречной женщиной. И черта с два я еще когда-нибудь буду такой же наивной дурой, как с Брэдом.

Не знаю, кто живет в четыреста двенадцатом номере, но надеюсь, это кто-то вспыльчивый и любящий помахать кулаками.