— Количество людей, которые не видели тебя голым, очень невелико, мой друг.

— Что ж, — беспечно отзывается Дженнер, — я делаю все возможное, чтобы привнести красоту в жизнь менее удачливых людей.

Я смеюсь, потому что знаю, что он произносит это всерьез.

— Я говорила тебе в последнее время, что люблю тебя?

— Ты говоришь мне это пугающе часто, дорогая. Для такой резкой и прямолинейной бизнес-леди ты слишком сентиментальна.

Он пытается быть снисходительным, но я слишком хорошо его знаю.

— Пфф. Ты обожаешь это, и сам это знаешь.

Его смешок звучит низко и тепло.

— Я обожаю тебя, Поппинс.

Я сглатываю, в уголках глаз собираются слезы. С тяжестью в груди я шепчу: — Ты – единственная семья, которая у меня осталась.

Голос Дженнера звучит встревоженно: — О боже. Не плачь. Ты заставишь плакать меня, а я только что нанес тушь за сорок долларов.

Я начинаю смеяться. С ним по-другому просто невозможно.

— Так-то лучше. А теперь послушай меня внимательно, дорогая. — Его голос становится твердым. — Ты самая крутая из всех, кого я знаю. Ты справишься с этим. Со всем этим. И станешь еще сильнее. Ты меня слышишь?

Мой голос звучит тихо, когда я отвечаю: — Да.

— Прости, я не расслышал. На том конце провода мышь?

— Я сказала «да»!

Дженнер кажется удовлетворенным моим криком и снова смеется.

— Отлично. Выше нос, Поппинс. Слезы – это ниже нашего достоинства. И помни – секс из мести полезен для цвета лица.

Он вешает трубку до того, как я успеваю снова сказать, что люблю его, потому что на свете нет ничего, что Дженнер ненавидел бы больше, чем необходимость признать, что в его груди бьется настоящее сердце, а не осколок льда, как он притворяется.

Когда несколько часов спустя приезжает адвокат, маркиза приглашает его в библиотеку и просит Лоренцо присмотреть за Корнелией. Бинс, однако, не выгоняют со встречи, и она сидит, сверля меня взглядом с коленей маркизы, пока юрист достает из портфеля кипы бумаг и раскладывает их.

Бормоча что-то себе под нос, адвокат хлопает себя по карманам пиджака. Он находит очки, которые искал, водружает их на свой орлиный нос, а затем садится напротив нас на кожаный диван. Указав на бумаги на кофейном столике между нами, он разражается пулеметной речью на итальянском.

— Подождите. — Я поднимаю руку. Адвокат смотрит на меня поверх очков. — По-английски, пожалуйста. — Когда он щурится, у меня появляется плохое предчувствие. — Вы ведь говорите по-английски?

— Конечно, я говорю по-английски. Но зачем мне это, если итальянский куда превосходнее?

Поглаживая Бинс так, словно собака была мешком с бриллиантами, маркиза улыбается.

Жар ползет по моей шее. Напомнив себе, что убийство – это особо тяжкое преступление, я говорю: — Потому что я не говорю по-итальянски.

Теперь адвокат выглядит сбитым с толку. Он смотрит на маркизу, затем на меня, словно не веря своим ушам.

— Но вы ведь родились в этой стране, не так ли? И оба ваших родителя были итальянцами. Как вы можете не знать свой родной язык?

На столе между нами лежит пресс-папье из хрусталя, которое оставило бы очень красивую вмятину на черепе этого идиота.

— Да, я родилась здесь, но выросла в Штатах. Я переехала туда, когда мне было три года, и возвращалась только на летние школьные каникулы.

Когда адвокат продолжает пристально смотреть на меня, словно я несу какую-то бессмыслицу, я тяжело вздыхаю: — Когда я переехала жить к тете, отец хотел, чтобы я стала «настоящей» американкой, ясно? Он хотел, чтобы я общалась со всеми своими друзьями, а не подвергалась нападкам из-за того, что я иностранка. Он никогда не говорил со мной по-итальянски.

Адвокат выглядит так, будто я сообщила ему, что выстрелила его матери в упор прямо в лицо.

— Никогда не говорил с вами по-итальянски? — Возмущенный, он не сводит глаз с маркизы. — Но это же жестокое обращение с детьми!

— О, ради бога, давайте уже ближе к делу!

Бинс не нравится мой раздраженный тон, и она глухо рычит.

Я одариваю ее испепеляющим взглядом.

— Еще один звук, шавка, и я пущу тебя на сумочку.

— Per favore11, синьор Росси, продолжайте по-английски, — ледяным тоном произносит маркиза. Она на меня даже не смотрит, но Бинс выглядит так, словно сейчас взорвется от ярости. Может, я и не говорю по-итальянски, но, судя по всему, собака отлично понимает по-английски. Если бы не рука маркизы на ее спине, этот персиковый комок шерсти уже отгрызал бы мне нос.

Я сужаю глаза, глядя на Бинс, она скалит на меня зубы, а синьор Росси недоверчиво крякает, поражаясь моему ужасному недостатку.

— Хорошо. Тогда по-английски, — говорит он обиженным тоном. — Приступим. — Он берет стопку скрепленных бумаг и пускается в долгое и невероятно скучное описание деловых активов моего отца, банковских счетов и различных других финансовых инструментов, а также их стоимости, общая сумма которых оказывается просто ничтожной.