— Но жизнь – странная штука. — Его смешок такой слабый, такой тихий, что я едва его слышу. — Как раз тогда, когда ты думаешь, что во всем разобрался, она подкидывает тебе сюрприз, чтобы напомнить: не ты здесь принимаешь решения.

Отец убирает волосы с моего лица и улыбается, глядя на мои мокрые щеки.

— Я снова нашел любовь, ангел. На закате жизни этот старик нашел любовь.

Я поднимаю голову и моргаю, слезы текут по моему лицу и капают с подбородка.

— Я счастлива за тебя, пап.

Он кивает, в его глазах снова появляется это отстраненное выражение.

— Я знал, что ты порадуешься. И я знаю, что ты полюбишь ее так же, как и я. — Он делает вдох, чтобы набраться сил, а затем вкладывает всю свою энергию в следующие слова. — Просто запомни: ничто стоящее не дается легко. Это касается всего. Чем легче что-то достается, тем быстрее уходит. По-настоящему ценные вещи и люди всегда будут испытывать тебя на прочность, но каждая капля боли в итоге окупится. Не сдавайся, когда становится тяжело. Стой на своем до конца.

По его груди пробегает легкая дрожь. Он закрывает глаза и, кажется, оседает глубже в матрас, словно все его мускулы проиграли борьбу с гравитацией. Он в последний раз слабо сжимает мое запястье. С его губ срывается вздох. Его рот приоткрывается, а пальцы на моей руке разжимаются.

Меня охватывает ужас

— Папа? — шепчу я.

Кардиомонитор издает долгий, ровный электронный писк.

— Папа? — кричу я.

Доминик и врач вбегают в палату, но моего отца уже нет.

ШЕСТЬ

КИМБЕР

Спустя несколько часов, когда тело моего отца уже увезли, а я закончила с оформлением всех бумаг, Доминик помогает мне сесть в машину и везет к дому отца. Я плачу, прислонившись к стеклу, и смотрю в звездную ночь.

Теперь я сирота. Ни отца, ни матери, ни родни – только две сводные сестры, совершенно чужие мне люди, и мачеха, которая даже не соизволила побыть с папой в его последние минуты.

Когда Доминик говорит, что она так и не приехала в больницу, мне хочется сомкнуть пальцы на ее шее и выбить дух из этой бессердечной стервы. Ей следовало выйти за Брэда. Они бы подошли друг другу куда больше, чем она и мой любящий, добродушный отец.

Вилла «Иль Соньо», родовое гнездо нашей семьи, была построена в пятнадцатом веке бесстрашным ДиСанто, который сколотил небольшое состояние на тканях, а затем стремительно его потерял, едва завершилось строительство. Любой другой ДиСанто, наследовавший это место, страдал от того же финансового невезения, и мой отец не был исключением. Если бы вы ничего не знали о моей семье, то решили бы, что мы сказочно богаты, судя по одному лишь великолепию нашего поместья.

Но, как это часто бывает, внешность обманчива.

«Иль Соньо» с его классическими итальянскими садами, зеркальным прудом и потрясающим видом на Флоренцию расположен на холме над городом и потихоньку превращается в руины. Когда мы сворачиваем на длинную гравийную дорожку и я вижу величественное старинное здание, у меня перехватывает дыхание от осознания того, что отец не выбежит мне навстречу из парадной двери, как всегда делал, когда я приезжал на летние каникулы.

На мгновение боль становится такой невыносимой, что я не могу дышать.

Затем Доминик паркует машину, глушит двигатель и поворачивается ко мне с мрачным лицом.

— Я пойду с тобой, — мрачно говорит он, как будто у него при себе спрятанное оружие, которое может нам понадобиться.

Моя мачеха, должно быть, та еще штучка.

Под хруст гравия под ногами мы проходим мимо ряда кипарисов, растущих вдоль подъездной дорожки, и останавливаемся перед высокими деревянными дверями главного дома. Я стучу костяшками пальцев по дереву, и мы ждем в тишине, нарушаемой лишь стрекотанием сверчков и шелестом ветра в кронах деревьев.

Наконец в доме раздаются шаги. Они неспешно приближаются. Затем дверь распахивается, и на пороге появляется мужчина, которого я никогда раньше не видела.

Он высокий, с проседью в волосах, безупречно одетый в темный костюм и галстук. Мужчина выглядит абсолютно бодрым, хотя время перевалило за полночь. Очевидно, мы его не разбудили. Он слегка кланяется и произносит: — Buonasera9, синьор Доминик, — затем переводит взгляд на меня. У него необычный оттенок глаз, похожий на затянутое тучами небо. Быстрым, оценивающим взглядом он оглядывает меня с головы до ног. Затем на безупречном английском добавляет: — А вы, должно быть, прекрасная дочь, которую так любит ваш отец.

Я заливаюсь слезами.

Вздохнув, Доминик обнимает меня за плечи и ободряюще сжимает.

— Si, Лоренцо. Это дочь Луки, Кимбер. Мы только что из больницы.

Даже сквозь слезы я замечаю взгляд, которым обмениваются мужчины.

Когда лицо Лоренцо бледнеет, я решаю, что он не вызывает у меня такой сильной неприязни, как моя мачеха.

Он крестится, бормоча: — Mio Dio10. — Затем жестом приглашает нас внутрь, быстро отступая назад, чтобы открыть дверь пошире. — Входите, входите. Позвольте мне помочь вам с багажом.