Пока Лоренцо забирает мою сумку и пальто, они с Домиником быстро и тихо переговариваются на итальянском. Должно быть, это как-то связано со спальными местами, потому что в конце Лоренцо говорит: — Я подготовлю свободную спальню.

«Свободная спальня» – это наша семейная шутка. На вилле «Иль Соньо» десять спален, изначально рассчитанных на большую семью основателя, но из них используются только три – главная и две смежные комнаты поменьше на первом этаже. Все остальные спальные места находятся на втором этаже, который закрыли много лет назад ради экономии на уборке и отоплении. Не считая мягких диванов и множества неудобных стульев с жесткими спинками, единственное место в доме, где можно поспать – это тесная, душная комната без окон со складной койкой.

На чердаке.

— Что? — переспрашиваю я, одурманенная горем. — Нет, я буду спать в своей старой комнате.

Когда Доминик и Лоренцо замирают, я понимаю, что произошло, еще до того, как кто-то произносит хоть слово.

Лоренцо деликатно откашливается.

— Кхм. К сожалению, это невозможно, синьорина, поскольку эту комнату теперь занимает Корнелия.

Я ошеломлена. Мой отец отдал мою спальню.

Мою спальню.

Мое лицо вспыхивает так сильно, что я чувствую жар до самых корней волос.

— Ну, на чердаке я спать не собираюсь. Дайте мне одеяла, и я прекрасно переночую на диване в гостиной. А завтра же сниму номер в отеле.

Лоренцо снова вежливо кланяется, бормоча извинения. Когда он уходит с моим багажом в сторону гостиной в задней части дома, Доминик произносит: — Твой отец не виноват. — Он многозначительно смотрит на меня. — У него не было выбора.

Я стискиваю зубы так сильно, что они рискуют раскрошиться. Злая мачеха наносит новый удар.

— И кто этот Лоренцо? Управляющий?

— Мажордом, — отвечает Доминик. — По крайней мере, так его называет маркиза.

— Кто такая маркиза?

— Новая жена твоего отца.

Я теряю дар речи.

— Она из аристократов?

— Насколько я понимаю, она происходит из знатной, но обедневшей семьи. — Он пренебрежительно отмахивается. — Сама знаешь, как это бывает в Европе, tesoro. Здесь нищих баронов и графов столько же, сколько церквей. Многие старые аристократические семьи потеряли свои состояния, но каким бы бедным ты ни стал, титул остается при тебе. — Он кисло добавляет: — Это впечатляет людей, которые ничего в этом не смыслят.

— Я знаю, что ты хочешь сказать «как американцев», но спешу сообщить, что я встречала представителей привилегированных сословий в Нью-Йорке и не осталась под впечатлением.

Доминик похлопывает меня по руке.

— Это потому, что у тебя есть голова на плечах. А теперь давай устроим тебя, чтобы ты могла отдохнуть. Силы тебе еще понадобятся.

С этими зловещими словами, звенящими в ушах, я, изможденная и с разбитым сердцем, иду вслед за ним в глубь дома.

Я просыпаюсь в поту, не понимая, где нахожусь, с затекшей шеей и пульсирующей головной болью. Я переворачиваюсь на другой бок, открываю глаза и оказываюсь нос к носу с огромной черной собакой, сидящей на полу рядом с диваном.

Я кричу.

Испугавшись, собака подпрыгивает, затем комично пятится назад, неловко перебирая большими лапами по полу. Потом разворачивается и с визгом вылетает из комнаты, прижав уши и поджав хвост.

Видимо, я напугала ее не меньше, чем она меня.

С бешено колотящимся сердцем я сбрасываю одеяло и сажусь. Еще рано. Солнечные лучи, проникающие в окна, заливают полированный деревянный пол ослепительным светом. Поднявшись, я провожу руками по лицу и иду через тихий дом на кухню, где за большим деревянным столом сидит Лоренцо, попивая эспрессо и читая газеты. На нем очередной безупречный костюм, на этот раз темно-серый. Интересно, он вообще спит или просто переодевается и продолжает работать?

— Доброе утро. — Я зеваю и сажусь за стол напротив него.

— Ах, доброе утро, синьорина. — Он сворачивает газету и кладет ее рядом с чашкой, затем оглядывает меня тем самым быстрым, оценивающим взглядом, который говорит о том, что от него ничего не ускользает. — Что вам предложить? Эспрессо? Яйца? Возможно, тосты с джемом?

— Тебе не нужно прислуживать мне, Лоренцо.

Он с улыбкой поднимается.

— Мне это в радость. — Он тихо смеется. — И к тому же, это моя работа.

— В таком случае, я буду эспрессо.

Я наблюдаю, как он идет через кухню к гладкой черной кофемашине на противоположной столешнице. В его движениях есть какая-то экономность, словно он не тратит зря ни капли энергии и не делает ни единого незапланированного шага. От него так и веет эффективностью. Должно быть, он стал настоящей находкой для моего рассеянного отца, вечно устраивавшего беспорядок.

Папа.

Я прикусываю щеку изнутри, чтобы не расплакаться, и изо всех сил пытаюсь взять себя в руки, пока Лоренцо варит эспрессо. К тому времени, как он ставит передо мной маленькую белую фарфоровую чашку, мне удается вернуть большую часть самообладания, но голос все равно дрожит.

— Спасибо.