Я постукиваю пальцем по обложке альбома для набросков. Уголки моих губ изгибаются в довольной улыбке. Самолет меняет направление и выруливает на взлетно-посадочную полосу, набирая скорость.

— Что-то вроде того.

Антонио молчит, и в его молчании слышится вопрос, но он слишком умен, чтобы спрашивать, раз я не даю прямых ответов.

— Передай всем, чтобы были готовы приступить к работе, как только я вернусь. Ciao.

Я сбрасываю вызов и набираю номер, который уже успел выучить наизусть. Намереваясь оставить голосовое сообщение для моей темноволосой сирены, чтобы она прослушала его после посадки, и вздрагиваю от неожиданности, когда на звонок отвечает мужчина с грубым бруклинским акцентом и хриплым кашлем.

— Алло? Кто это?

Мне совершенно не нравится его голос. И то странное чувство, что узлом завязывается в животе.

— Это Маттео, синьор маркиз Моретти, — резко произношу я. — Кто это?

На том конце провода раздается пьяный гогот.

— Кто, я? Да я нахуй барон фон Трапп, братан.

— Вы родственник мисс Боббитт?

— Кому?

Я стискиваю зубы.

— Лорене Боббитт. Она здесь живет?

Мужчина на том конце провода начинает закипать.

— Это что, блядь, шутка такая, братан? Ты решил по телефону поприкалываться? Да я кулак прямо через трубку засуну и оторву твои ебаные…

— Сэр! — в ярости рявкаю я. — Вы знаете эту леди или нет?

Он громко смеется.

— Да, я ее знаю. Все знают эту бабу, которая отрезала член своему спящему мужу, братан. Эй, это записывается? Я на радио? — Он кричит кому-то на заднем фоне: — Энджи, меня по радио крутят!

Я сбрасываю звонок, такой злой, что у меня горят уши. Вбиваю имя Лорена Боббитт в браузер на телефоне, а затем в полном изумлении читаю статью в «Википедии».

Судя по всему, в комплекте с дерзким язычком у моей сиамской кошечки идет на редкость черное чувство юмора.

Отойдя от минутного шока, я запрокидываю голову и громко смеюсь.

Затем, охваченный нарастающим предвкушением, я бронирую ближайший билет до Флоренции и пытаюсь выбросить из головы притягательную незнакомку, которую больше никогда не увижу. Мне пора приступать к работе над весенней коллекцией модного дома «Моретти».

Я поглаживаю обложку альбома для эскизов и улыбаюсь.

Это будет потрясающая коллекция.

ПЯТЬ

КИМБЕР

Как только самолет приземляется во Флоренции и я забираю багаж, я сразу же еду на такси в больницу, подгоняя водителя так сильно, что он начинает на меня ругаться матом. По пути я проверяю автоответчик в надежде, что там не будет сообщения от Доминика. Именно этот старейший и самый близкий друг моего отца прислал мне письмо с курьером, чтобы сообщить ужасные новости, и я знаю, что если он звонил снова, пока я была в самолете, это значит, что все стало еще хуже.

К счастью, звонков не поступало. Я прослушиваю сообщения от Даниэль и Дженнера – оба просят перезвонить, когда я устроюсь, – а затем замираю, услышав на следующей записи голос Брэда.

— Эй, Кимбер. Э-э, это я. Можешь, ну, перезвонить мне, как будет время? Нам нужно поговорить.

Черт возьми.

От его голоса я прихожу в такую ярость, что едва не вышвыриваю мобильный телефон из окна такси. Вместо этого я высовываюсь наружу и делаю несколько глубоких вдохов теплого итальянского воздуха.

Это первый раз, когда Брэд попытался связаться со мной после нашей свадьбы, обернувшейся настоящей катастрофой. Наверное, звонит узнать, когда я заберу свои вещи из квартиры. Черта с два, подождет. Если я не вернусь в Сан-Франциско к первому числу, то оплачу еще один месяц аренды с его долбаной платиновой карты.

На стойке регистрации в больнице я прошу сонного сотрудника подсказать, где находится палата моего отца. Он указывает в конец коридора и зевает, на чем наш разговор и заканчивается. Отягощенная багажом и мрачным предчувствием беды, я спешу по коридору к нужной двери.

Когда я врываюсь в палату, первое, что я вижу – это Доминик, ссутулившийся на стуле у папиной кровати. Его голова опущена. Губы беззвучно шевелятся в молитве, пока он перебирает четки в руках. Он поднимает голову, замечает меня и вскакивает на ноги с распростертыми объятиями.

— Tesoro8!

Я не видела его пять лет, но это морщинистое лицо знакомо мне так же хорошо, как мое собственное. Теперь его волосы стали совершенно седыми, а плечи сгорбились, но даже перешагнув восьмой десяток, он сохраняет свою жизнерадостную энергию.

Я бросаю все вещи у порога, бегу к Доминику и обнимаю его, пока он целует меня в макушку.

— Боже, как я рада тебя видеть, — шепчу я, крепко прижимаясь к нему. — Ты совсем не изменился.

С сильным акцентом Доминик отвечает: — Эх, ты обманываешь старика. Но я тебя прощаю. Я тоже рад тебя видеть. Жаль только, что при таких обстоятельствах.

Когда мы отстраняемся, то секунду улыбаемся друг другу. Затем я перевожу взгляд на отца, неподвижно лежащего на кровати. Он худой, почти такой же бледный, как простыни, которыми укрыт, и подключен к такому количеству аппаратов, что не сосчитать.