В конце концов, она сама устроилась в эту авиакомпанию. Если бы ей хотелось избежать неприятных разборок с доведенными до отчаяния пассажирами, она могла бы пойти дрессировать собак.

— Вы должны снять с рейса кого-то другого – того, чей отец не слег с тяжелейшим инфарктом в другой стране! Должны же быть какие-то исключения для экстренных ситуаций, верно?

Когда ее взгляд становится каменным, я умоляюще переспрашиваю: — Ведь верно?

— Девушка, пожалуйста, отойдите от стойки.

Я замечаю, что все люди в зале ожидания смотрят на меня, и одновременно вижу охранника, который пристально наблюдает за мной со своего поста у двери на посадку.

Мой гнев сменяется паникой. Черт. Этого не может быть! Голос дрожит, глаза застилают слезы, и я лепечу: — Пожалуйста. Я умоляю вас. Я не видела отца пять лет. Он единственный близкий человек, который у меня остался. Я должна быть рядом с ним. Мне нужно лететь этим рейсом. Если он умрет, а меня не будет рядом, я себе этого никогда не прощу.

Сотрудница открывает рот, чтобы окончательно меня отшить, но за моей спиной раздается голос: — Дама может занять мое место.

Мне даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто это. Этот плавящий трусики акцент я узнаю из тысячи. К тому же сотрудница у стойки выглядит так, будто ее ударило током.

— О, с-сэр, это очень благородно с вашей стороны. Вы уверены? — Она косится на меня и хмурится, явно считая, что я недостойна даже стоять рядом с этим Красавчиком-европейцем, не говоря уже о том, чтобы принимать столь великодушный жест.

— Абсолютно уверен.

Он появляется в поле моего зрения, обходя меня слева, и встает рядом. Его рука задевает мое плечо, отчего по моей спине лавиной пробегают мурашки.

— Дайте мне посмотреть, можно ли что-то сделать. В некоторых случаях мы разрешаем передачу билетов. Пожалуйста, предъявите ваш посадочный талон.

Глядя на меня сверху вниз с едва заметной улыбкой, он достает посадочный талон из внутреннего кармана пальто и протягивает его сотруднице, ни на секунду не отводя глаз от моего лица.

— Ты летишь этим рейсом? — спрашиваю я перехваченным от волнения голосом.

Красавчик величественно, по-королевски кивает.

— Значит, ты не папарацци?

— Насколько я помню, нет.

Я поворачиваюсь к нему всем корпусом.

— И, эм, насчет графа…

— Маркиза. — Его глаза лучатся смехом. — И нет, это не сыр.

Я прижимаю руку к груди и выдыхаю: — Боже мой, мне так жаль.

— Сэр, — щебечет сотрудница у стойки.

На мгновение, которое кажется вечностью, наши взгляды встречаются, пока красавчик наконец не отводит глаза и не переключает внимание на нее: — Да?

— Но это билет в первый класс.

Я потрясенно смотрю на нее. Она отвечает мне взглядом с приподнятыми бровями, словно говоря: «Мы обе знаем, что ты не заслуживаешь первого класса, сестренка».

— Все верно, — твердо произносит красавчик. — Возникли какие-то проблемы?

Она переводит взгляд с меня на него, а затем натягивает широкую фальшивую улыбку: — Вовсе нет, сэр. Пожалуйста, ваш паспорт.

Он достает паспорт из другого кармана пальто и протягивает ей.

— Мадам, могу я еще раз попросить ваш посадочный талон и удостоверение личности? — Сотрудница расплывается в сладкой улыбке.

Невероятно. Меня повысили до «мадам».

Не веря своим глазам, я наблюдаю, как сотрудница быстро стучит по клавишам, переоформляя бронь, чтобы я могла попасть на рейс. Повернувшись, я ловлю на себе пристальный взгляд красавчика. Он смотрит на меня с той же лазерной точностью, как и тогда, когда я оторвалась от альбома и застукала его за тем, что он беззастенчиво разглядывал меня.

— Я не могу позволить тебе сделать это, — говорю я.

— Конечно можешь.

— Это потрясающий жест, но этот билет, должно быть, стоит целое состояние.

Сотрудница решает, что самое время проявить любезность: — Полная стоимость прямого перелета в первом классе до Флоренции составляет 10 608 долларов.

У меня отваливается челюсть и зависает где-то в районе груди.

Красавчик замечает мой ужас и пытается меня успокоить.

— Это цена за билет в обе стороны.

— Прости, но я ни за что не смогу вернуть тебе эти деньги. Как бы мне ни хотелось принять твое щедрое предложение, я не могу.

Он склоняет голову набок, словно о чем-то раздумывая. Его взгляд опускается на мою ручную кладь: — Твой альбом для набросков.

— Что? — От неожиданности я выкрикиваю это слишком громко, отчего сотрудница на посадке вздрагивает.

— Твой альбом. Я заберу его взамен билета.

Он говорит это так буднично, словно выменять билет за десять тысяч долларов на альбом – совершенно обычное дело, и он искренне ожидает, что я отдам его без лишних раздумий. Но он не знает, что в моем альбоме не просто любительские каракули.

Там эскизы всей моей весенней коллекции, работу над которой я планировала начать сразу после возвращения из медового месяца.