— Хотя звучит это прекрасно, — говорит Дженнер, — мне жаль вас разочаровывать, но на самом деле я не мисс ДиСанто. — Он указывает на меня. — Вот та самая леди. — Он делает паузу. — И заметьте, термин «леди» я использую весьма вольно.

Курьер протягивает мне конверт. Когда я забираю его, он сует мне планшет и говорит: — Распишитесь в двенадцатой строке.

Я расписываюсь, курьер уходит, и Дженнер закрывает дверь. Затем я разрываю тонкий картонный конверт и заглядываю внутрь. Там еще один конверт, на этот раз квадратный и цвета слоновой кости. Снаружи мое полное имя написано черными чернилами, почерк наклонный и с завитушками.

Заглядывая мне через плечо, Дженнер произносит: — О-о-о. Как изысканно. Думаешь, это приглашение на бал?

— Ха-ха. — Я отрываю заклеенный клапан, достаю листок плотной почтовой бумаги и читаю вслух: — «Я не смог с тобой связаться. Приезжай немедленно. Твой отец тяжело болен».

Карточка падает на пол, пока я срываюсь с места и несусь по коридору к телефону.

Международный аэропорт Сан-Франциско и в лучшие дни – сущий кошмар. Но в тот день, когда вы отчаянно пытаетесь успеть в Италию до смерти отца, это настоящий ад.

К тому моменту, когда я втискиваюсь в мое кресло в эконом-классе между 140-килограммовой женщиной с плачущим ребенком на коленях и студентом с насморком и татуировкой на тыльной стороне левой ладони, гласящей «К черту полицию», я уже успела попасть в мелкое ДТП, из-за которого чуть не опоздала на рейс, меня столько раз толкали разъяренные пассажиры и били ручной кладью, что я сбилась со счета, а еще я вынесла изматывающий вторичный досмотр от враждебного агента службы безопасности, который, казалось, был убежден, что я прячу контрабанду в одном из отверстий своего тела.

Самый ранний рейс, который мне удалось забронировать, был с пересадкой в Нью-Йорке. Когда мой самолет приземляется в аэропорту имени Джона Кеннеди, я, пошатываясь, выхожу из салона с затуманенным взглядом в поисках кофе и усиленного антисептика для рук.

Какая бы зараза ни была у того студента, она вырабатывала очень много мокроты.

Я уже собираюсь встать в конец длинной очереди в «Старбакс», когда замечаю неприметную серебряную табличку на стене рядом с лифтом через коридор от того места, где я стою. На ней написано: «Зал ожидания “Центурион”».

Боже мой, это зал ожидания для членов клуба «Американ Экспресс»!

Я бегу к этому лифту так быстро, что в спешке едва не сбиваю семью из четырех человек. Игнорируя недовольное ворчание отца, я тычу пальцем в кнопку вызова лифта. У меня слюнки текут при мысли об оазисе роскоши и спокойствия, которым я собираюсь насладиться благодаря Сатане.

Моя новенькая блестящая платиновая карта на имя миссис Брэдли Гамильтон Уингейт пришла по почте только на прошлой неделе.

Женщина на стойке регистрации приветливо улыбается, проводит картой по терминалу, чтобы подтвердить мое членство, а затем произносит: — Спасибо, что присоединились к нам, миссис Уингейт. Все блюда и напитки в зале предоставляются бесплатно. Вы также можете воспользоваться услугами массажа и ухода за лицом, предлагаемыми в приватном спа-кабинете в глубине зала. Они тоже бесплатны.

Мне хочется ее расцеловать.

Она желает мне приятного отдыха, и я выхожу из зоны регистрации в большой, красиво оформленный зал. На покрытом ковром полу расставлены диваны, столы и удобные на вид кресла. В одном конце зала находится бар. Рядом с ним – буфет, где несколько путешественников с тарелками в руках выбирают блюда. Из скрытых динамиков тихо льется классическая музыка, и я чувствую себя на седьмом небе от счастья.

Я падаю в большое удобное кресло у панорамных окон, выходящих на взлетно-посадочные полосы. На соседнее кресло я сваливаю свою ручную кладь, пальто и сумочку.

Улыбающаяся официантка подходит с подносом напитков.

— Шампанского, мэм?

— Да, спасибо. — Я беру бокал из ее рук с почти благоговейной благодарностью, словно она предложила мне Святой Грааль. Я выпиваю содержимое залпом, затем сползаю в кресло и издаю громкий, измученный вздох.

И тут я замечаю его.

Он настолько красив, что перехватывает дыхание, и я думаю, что у меня, должно быть, галлюцинации. Буквально это моя первая мысль, когда я мельком вижу бога, шагающего к бару – у меня галлюцинации. Так и есть, потому что он не только является олицетворением мужского совершенства, но и, кажется, движется, как в замедленной съемке.

Либо его красота изменила законы физики, либо в том шампанском было что-то подмешано.

Он высокий, темноволосый, с той непринужденной аристократической элегантностью, с которой рождаются некоторые мужчины. Я решаю, что он европеец. Не знаю, что прекраснее – его лицо или наряд. В отличие от всех остальных путешественников в зале ожидания, одетых по-походному, он выглядит так, словно сошел с подиума.