— Ладно. Раз уж с этим разобрались. — Он вскакивает, встает сбоку от кровати и раздевается.

Когда он заканчивает и предстает передо мной голым во всей своей красе, я медленно качаю головой в благоговении.

— Вау. Просто… вау.

— Спасибо. Наверное.

— А ну быстро тащи свою задницу в кровать.

Маттео хороший мальчик и слушается беспрекословно. Он прыгает на меня с притворным звериным рыком и щекочет, пока я не начинаю визжать. Затем он скользит внутрь меня, и визг прекращается, сменяясь глубокими стонами.

— Ты насквозь мокрая, — хрипло произносит он мне на ухо.

— Это твоя вина. — Я ахаю, когда он делает толчок, проникая глубже. — О боже, это все твоя вина, если ты остановишься, я тебя убью.

— И такая горячая, — шепчет он, снова толкаясь. — В тебе так потрясающе. Ты как рай, bella, гребаный рай.

Я раздвигаю ноги и впускаю его глубже, схватив за затылок. Когда мои ногти царапают его кожу головы, все становится совсем жестко. Маттео кусает меня за шею. Я кусаю его за плечо. Его пальцы впиваются в мои ягодицы. Мои – в его спину. Он начинает трахать меня, жестко, рыча и выцеживая сквозь зубы такие восхитительно грязные вещи, что у меня горят щеки.

Я обожаю это. Обожаю все это. Каждое грязное слово. Каждый собственнический укус. Каждый щипок, толчок и стон, которые он мне дарит.

Когда Маттео вздрагивает, издавая тихий мучительный звук, я понимаю, что он близок. Близок, но сдерживается, чтобы я могла кончить первой.

Но я хочу сделать это вместе.

— У меня спираль, — шепчу я ему на ухо. — Кончай в меня.

— Боже, — говорит он сдавленным голосом. — Разве можно быть еще идеальнее?

А потом я перестаю думать, потому что меня подхватывает волна, и я поднимаюсь все выше и выше, к яркой бесконечной синеве неба. В ушах свистит ветер. Солнце обжигает лицо, запах кожи Маттео щекочет ноздри, и я лечу.

Волна накрывает меня с головой. Рев ветра превращается в звук моего имени, когда Маттео запрокидывает голову и выкрикивает его, прижимаясь ко мне всем телом.

Я падаю, падаю, падаю, кувыркаясь, закручиваясь и вращаясь, отпуская последние остатки сопротивления, когда он изливается в меня и выкрикивает на своем языке что-то похожее на молитву.

ТРИДЦАТЬ СЕМЬ

КИМБЕР

Мы засыпаем.

Я просыпаюсь от того, что рука Маттео лежит на моей груди, а его твердая, горячая плоть прижимается к моей спине.

Мы снова занимаемся любовью – медленно, тихо, лежа на боку. Я рада, что не вижу его лица: меня настолько переполняют эмоции, что я все это время едва сдерживаю слезы.

Я и не подозревала, что способна чувствовать так глубоко. Грудь ноет от необходимости держать все это в себе. «Я люблю тебя» вертится на кончике языка, но я не могу произнести эти слова. Даже потом, когда мы лежим в объятиях друг друга, наше дыхание и пульс замедляются, пот остывает на коже, а Маттео нежно улыбается, глядя на меня сверху вниз, и в его глазах читается вся его душа.

В прошлый раз любовь сделала из меня добровольную идиотку. В этот раз мне нужно быть уверенной на все сто процентов, что я снова не ослепла.

— Ты о чем-то думаешь.

Его голос хриплый ото сна и удовлетворения. Он проводит ладонью вдоль моего позвоночника, зарывается пальцами в волосы и притягивает меня еще ближе к себе.

— Как ты догадался?

— Пахнет чем-то горелым.

— Очень смешно.

Какое-то время мы лежим в тишине, хотя кажется, будто мы произносим тысячи слов. Его ладони пишут истории на моей коже. Сильный, ровный стук его сердца под моей щекой вселяет надежду. Его улыбка – это сказка, в которую мне хочется верить больше всего на свете.

— Поделись.

Я вздыхаю, испытывая одновременно радость и грусть, умиротворение и жуткий страх.

— Мне было бы гораздо проще со всем этим справиться, будь ты нищим и похожим на Шрека.

— Я продам замок и пожертвую все деньги на благотворительность, — невозмутимо отзывается Маттео. — Наберу девяносто кило и выкрашусь в зеленый цвет.

— Договорились. — Я утыкаюсь лицом ему в грудь.

Он обнимает меня, целует в висок, прижимается носом к моему уху и посмеивается над моей глупостью.

— Если тебе от этого станет легче, с этой минуты я буду перечислять только те твои качества, которые меня раздражают.

Я резко поднимаю голову и сердито смотрю на него.

— И что же, например?

Маттео поджимает губы, изо всех сил сдерживая смех.

— Твой спокойный, ровный характер, к примеру. Твой сладкий, ласковый язычок.

— Ты считал мой язычок вполне себе сладким, когда он обвивался вокруг твоего члена, — язвительно замечаю я.

В его глазах вспыхивает темное пламя.

— Я отдал бы свое королевство за этот ротик, — хрипло бормочет он.

Мое сердце замирает. Внезапно потеряв дыхание, я произношу: — У тебя нет никакого королевства, граф.

— Черта с два у меня его нет.

Заметив на его лице самодовольную ухмылку, я закатываю глаза.