— Капитаном был Маклен Деу, — сказала она. Не впервой ей приходилось поправлять эту ошибку. — Он погиб. — Два слова на эпитафию — больше, чем достается многим.

Ханной задумчиво разглядывала ее. Не то чтобы вокруг стола не шло других разговоров. Не было причины, чтобы молчание между ней и этой незнакомкой так затягивалось, но каким-то образом в Косимир засел крючок. Будто Ханной вспорола прореху в ее коже и не давала ей затянуться, пока не договорит.

— Твои "пригодности" говорили, что ты можешь быть капитаном, — наконец произнесла она.

Косимир уставилась в свою опустевшую миску. Собственных пригодностей она не видела, но эта одежда посветлее означала, что старуха к ним допущена. Ну и штука, чтобы узнать ее вот так — сразу после того, как лишилась корабля и места в очереди прочь с Земли. Что могла бы быть главной.

Значит, могла сгореть в небе, как Деу. И, поскольку у той священной ее части все еще были нараспашку двери, это почти показалось упущенной возможностью. Смертью получше той, что достанется большинству.

— Тебе стоит зайти ко мне, — сказала Ханной. — Пригодности капитанского уровня — редкость. Знаешь, что мы ищем в капитане?

Косимир наконец посмотрела женщине прямо в лицо. Дюжина ответов всплыла в ней и осела на языке. Все эти славные качества. Решительность, инициативность, харизма. Образ капитана корабля-ковчега — грудь колесом, челюсть, от которой отскочат астероиды. Потом она подумала о том, как проходила испытания на самом деле. Как скверно спала перед ними, как сумбурно бросалась на разные задачи. Она была прирожденным инженером. Уж если она и обеспечит себе хоть какую-то должность, то именно эту. Задачи, нацеленные на Командование, она пролистала довольно быстро. Она и на начальника-то не метила; никакой роли, отвечающей за другое живое существо, — только за мертвые системы. И все же…

С теми командными задачами она держалась почти легкомысленно. Она была безжалостна. Ее скверный нрав прорвался в том, как она распоряжалась своим воображаемым экипажем, решая задачи. Ставя человеческую жизнь в самый низ лестницы приоритетов, когда инженерные и механические отказы грозили кораблю. Она спускала их жизни словно воду.

И ее сделали старшим инженером. Главой команды. Тем, кому, может статься, придется решать, кто пойдет в реакторный отсек чинить его вручную.

— Сволочь, — сказала она Ханною. Ей вдруг стало очень страшно. Был ли сволочью Деу? На ее взгляд — нет, но ведь он ни разу и не попадал в ситуацию, которой могла бы пойти на пользу сволочность. Может, он прятал свою сволочную суть под спудом.

Ей захотелось тут же во всем сознаться. Сказать Ханною, что на испытании она шутила. Что не она тут сволочь. Что она не отправила бы кого-то в реакторный отсек. И не выкинула бы в космос сотню мятежников вместо того, чтобы с ними договориться. И не велела бы своему начальнику безопасности раздать боевые патроны. Всё то, на что она так беспечно соглашалась в тестах на пригодность.

Она посмотрела прямо в кремневые глазки Ханной. Женщины, которая повидала слишком много, а потом состарилась так, что ничего из этого из ее взгляда не выцвело. Для которой гибель «Нергала» на орбите была лишь еще одним симптомом неизлечимой болезни Земли. Женщины, которая уж наверняка могла бы стать той самой сволочью-капитаном, рассудила Косимир, но вместо того принимала решения еще потяжелее — из-за которых и оставалась вот здесь, старой и на Земле, вербуя сволочей для полета к звездам.

Позже Косимир проверила свое расписание и обнаружила, что у нее и вправду назначена встреча с Ханной — вписанная туда без ее ведома, потому что Управлению проекта такое было под силу. Но к тому времени она уже решила, что да, пойдет. Пусть она и не сволочь, и, может, не капитанского склада, но, видит бог, она хотела попасть на корабль.

6.4

Управление проекта было еще одним серым зданием из литого наполнителя, не рассчитанным на долгий срок, — да и что бы на него рассчитывали? В точности как всякая постройка ковчежной программы там, на Земле. Место того самого рода, где она жила и училась годами. Одна из счастливиц, вот только платой за успех было жить в этакой уродине, где нутро здания — провода и трубы — торчало наружу на каждой стене, и ничего толком не работало. Говорили, что вся хорошая инженерия приберегается для кораблей, и она всем своим существом надеялась, что это правда.

На площади, куда выходила эта уродина, один элемент бросался в глаза. Произведение искусства — если это можно назвать искусством. В том стиле, где человеческие фигуры вылеплены как несоразмерные гротески, лица — как утрированные маски. Скорби, в данном случае. Семь фигур, подвешенных за запястья на высоких столбах. В лохмотьях, воющих от боли и муки. Семь Хапуг, назидательная притча. Те, кто пытался обратить ковчежные проекты в дело о самих себе, и были низвергнуты. Помещенные здесь, где всякий в Управлении — те, у кого власть над жизнью и смертью других, — мог их видеть. Косимир торопливо прошла мимо этих пустых резных глаз и не подняла взгляда.