На короткий миг ни на что другое у них не осталось глаз. Огромный огнецветный мазок — все оттенки пламени, от синего через желто-золотое до угасающего багрянца. Гром, что дошел до них из вторых рук, будто слух. Свирепый росчерк клинка — что-то громадное, разваливаясь, падало с орбиты. В море, если повезет. Иначе — еще один кратер в теле мира. Еще один сток радиоактивного вещества; еще один гвоздь в гроб Земли. Это были они. Это был «Нергал», их корабль. Названный — как называли их все — в честь древнейших из возможных легенд, тех, что и Древним-то были известны лишь наполовину. В надежде, что, покидая Землю, они забирают это наследие с собой. Силу предков всех и каждого. Но «Нергалу» не суждено было вознестись в небеса и занять свое место в далеко раскинувшемся пантеоне. Та вспышка, тот мазок, тот кратер — это был их корабль. Это было их испытание — для хворых двигателей, в которых никто не был уверен. Их билет прочь с Земли. Сгинул.

Косимир и ее товарищи долго еще сидели на крыше, после того как все погасло, и думали о том, как все кончается.

6.3

С «Нергалом» погибло пятеро. Четверо из них были орбитальными инженерами. Пятый, Деу, был капитаном судна. Ушел на дно вместе с кораблем, как гласила поговорка Древних. Единственный из экипажа ковчега, кому удалось попасть на орбиту, — и как же мало он от этого выгадал.

Госкари она мельком видела разок, в столовой. Пелигрента — вовсе нет, и она думала, это потому, что ему невыносимо смотреть людям в глаза. Сколько вообще кораблей-ковчегов построят? Насколько длинны очереди на любую должность на борту? «Нергал» был их великим шансом сбежать с Земли. Внести вклад — но еще и просто жить. При том, как прогнозы по токсинам в последние три месяца почти каждый день лезли в красное, никто, в общем-то, не называл жизнь на Земле «жизнью». А Пелигрент был всего лишь вторым инженером.

Косимир и сама не знала, найдет ли другую должность. Инженеров было больше, чем кораблей, это уж наверняка. Может, чьим-нибудь вторым, исполняя при чужом начальнике роль Пелигрента. Может, просто где-то в самом хвосте судового списка; она бы и на это согласилась. Может, ничего. Может, никогда ничего, а потом…

Как бы оно ни сложилось — на Земле. Когда зараза расползется до последнего клочка суши. Когда опустеют склады. Когда атмосферные тератогены накопятся у всех в крови, и дети перестанут рождаться, и…

Ей и Госкари было особо нечего сказать друг другу, и столовую они покинули в молчании. Больше она его никогда не видела.

Три пустых дня спустя, получая паек и карауля доски назначений, она дождалась гостя. Ханной оказалась высокой женщиной, худой, со шрамами вдоль челюсти — там, где какую-то пакость удержали в достаточной изоляции, чтобы вырезать. И старой к тому же. Одной из самых старых людей, каких Косимир видела за долгое время. Она появилась в столовой в Белом — то есть в цвете Управления проекта, который на деле был по большей части тускло-серым, но все же ярче, чем перепадало всем остальным. Комбинезон, застегнутый под горло, с прикрепленными к левой груди, будто медали, счетчиками радиации и токсинов. Как и полагалось носить, если они у тебя были, — вот только почти ни у кого их не было, потому что это слишком угнетало. Маленькие рубиново-красные медальки. Поздравляем, что до сих пор жив; не привыкай к этому, солдат.

Косимир ела свою бурду. Для этого появилось новое словцо, потому что сленг и насмешки придавали остроту многим вещам, — ее принялись называть "отрыжкой". И знай себе запихивали её в рот. Была идея в том, что они — часть цикла, а где-то есть другая комната с людьми, которые эту штуку выблевывают. Мем расцвел во что-то вроде шуточного культа: люди выдумывали таинства и обряды вокруг этой бурды. Бессмысленные молитвы, читаемые над серыми мисками серой жижи. Косимир все еще шатало после гибели «Нергала»; уязвимая, ободранная донельзя. Мысль о цикле задела ее странно. Она знала, что это шутка, но какая-то ее часть отзывалась так, будто внутри таилась священная истина. Будто столь бессмысленный и профанный круг существования мог тем не менее заполнить какую-то духовную дыру в ней. Не в первый раз, и она слишком стыдилась своей реакции, чтобы заговорить об этом с кем-либо. Или, может, слишком боялась, что в чужих глазах вспыхнет тот евангелический огонек и ей ответят тем же. Что откроется какая-нибудь тайная Первая Церковь Бога Желчного, и мир и вправду свихнется, а не просто будет ерничать. Но стоило самозваному рвотному папе изречь свою тарабарщину над протянутыми мисками — что-то в ней принимало это как святыню, и ей делалось легче. В самой глубокой и иррациональной части своего существа она молилась, чтобы на нее обрушили какую-нибудь возможность — из самой утробы бога. Изблюй на меня свою удачу, молю! Не успела эта дурацкая мысль подняться в ней, как Ханной подсела рядом. Старая, увешанная медальками, волосы жидкие, желто-белые, кожа темная. Тот рубец вдоль челюсти — будто печать-сигил.

— Я слышала про твой корабль, — сказала она. Голос хриплый, скрипучий; чтобы придать ему хоть какую-то громкость, требовалось усилие. Еще один шрам от какой-то процедуры или болезни.

— Все слышали. Все видели, — ровно ответила Косимир. Огненный конец целого корабля-ковчега в тайне не удержишь.

— Ты ведь была капитаном? — сказала Ханной. Косимир, разумеется, тогда еще не знала, что это Ханной. Знакомство состоялось позже. В тот момент это была просто какая-то чудная старая пташка, завязавшая разговор. К тому же разговор не то чтобы новый.