Из двух других членов Ключевого экипажа высокая женщина с сильно изрытой кожей была Хиерон, главный научный сотрудник, сейчас проверявшая анабиозные показания нового груза. Убеждалась, что все погружены как следует, готовые к пугающе долгому сроку субъективного времени, что им всем предстояло путешествовать. Частью инструктажа было: Люди будут умирать. У этих анабиозных установок был процент отказов. Хотя люди очень старались свести его к как можно меньшему — доля процента, — капсул были тысячи. Так что даже если все прочее пройдет гладко, найдутся те, кто не дотянет. Так уж оно было устроено. То, что Косимир как капитану приходилось принимать. По крайней мере, Хиерон прилежно прогоняла последнюю серию проверок, выявляя подозрительные на вид ложементы, будя отдельных людей и вызывая бригаду, чтобы перебрать капсулу, прежде чем заново погрузить в сон эту конкретную кроху груза. А потом надеялась, что неполадка устранена, а не просто затаилась до поры. Потому что возможностей проявить себя у любых неполадок будет предостаточно.

Наконец, была еще Бартилоу, женщина в возрасте, классицист. Та, у кого прямо сейчас не было ни функции, ни уместных познаний. Даже меньше, чем у обычного классициста, — ведь «Мардук» уходил за пределы карт, к некоему мнимому лишнему миру, о котором классический канон не знал ничего. Бартилоу уже была в анабиозной камере Ключевого экипажа. Косимир могла вывести нужную камеру и застать эту женщину сидящей на ложементе, которому предстояло стать ей саркофагом в их долгом странствии через преисподнюю, за чтением с тускло светящегося экрана. Не любительница игр, эта Бартилоу. И не большая любительница человеческого общества, насколько Косимир могла судить. Не особо сошлась с остальным Ключевым экипажем. Что, честно говоря, было нормально. Меньше хлопот для Косимир — учитывая, что она все это время бежала вдогонку.

А потом настал час.

6.7

Когда Хиерон закрепила последнюю единицу груза.

Когда каждая до единой капсула была работоспособна настолько, насколько это вообще в человеческих силах.

Когда все проверки пришли зелеными от Орбитального контроля и у них появилось окно, чтобы выйти из наносов обломков, все еще окутывавших Землю.

Когда огромная, длиннохвостая туша «Мардука» протиснулась сквозь различные слои земных орбит.

Когда они проверили и перепроверили свою траекторию, идя к самому солнцу ради разгонного выхода из Солнечной системы — последней услуги, какую их родная звезда когда-либо сможет им оказать.

Когда они оглянулись, а Земля была тарелкой, монетой, горошиной, точкой.

Когда солнце приняло траекторию «Мардука» в свои сокрушительные ладони и метнуло его далеко в пустоту, как исполин с копьем. Так что судно, ни на миг не переставая двигаться по прямой, описало дугу вокруг голодной чаши гравитационного колодца звезды и умчалось прочь.

Когда они, окончательно, бесповоротно и по любым меркам, покинули дом.

Когда было уже слишком поздно для сомнений, и все пятеро — Ключевой экипаж, десять плеч, на которые ложилось бремя, — собрались в рубке. Даже Бартилоу, которая и быть здесь не хотела, и внести ей было нечего.

Когда ложная тяжесть их разгона из карающей сделалась чем-то почти обыденным, и никто из груза еще не умер, и ни одна система не отказала.

Тогда Косимир позволила себе выдохнуть.

Не буквально, разумеется. Прошли дни, недели. Но именно так это ощущалось — знать, что первый этап пройден. Самый короткий этап. Уложи все путешествие в год — и они едва вошли в первый час первого дня. И все же корабли гибли, в этот условный первый час. «Мардук» пережил одну из тех точек, где риски взмывали вверх, — наивысшую вероятность того, что что-то пойдет не так. Но пока еще ничего не пошло не так.

6.8

Они собрались в маленьком отсеке, что был их собственным личным ледником. Установки холодного сна Ключевого экипажа, — прямо у самых главных интерфейсов управления кораблём. Потому что, когда просыпаешься внезапно и всё пошло не так, тебе не хочется идти к пульту через полкорабля — к бедам добавлять ещё и это.

— Возможно, мне полагается сказать что-нибудь вдохновляющее, — сказала Косимир.

Олумо, наверное, сказал бы. Но она решила не поминать имя прежнего капитана всуе. Похвальная скромность, но веру в неё она у них так не укрепит.

Все были в корабельных комбинезонах — как в уродливых пижамах. Босиком, глядя на разинутые для них саркофаги. Вся эта внутренняя оснастка, требующаяся, чтобы превратить человека в замороженную скульптуру, — спать безмятежно и нетронуто, — пока не поцелует свет чужой звезды. Киеравен смотрел на неё двумя тёмными колодцами своих глаз. Бартилоу переминалась с ноги на ногу, как будто её сейчас будут за что-то отчитывать. Хиерон почёсывала сухую кожу под челюстью. Инженер, Илшир, ей улыбался. Честно говоря, у Земли осталось не так много хороших улыбок, — но Илшир, молодой и до нелепости красивый, унаследовал по-настоящему сияющий образец. Что-то от старой Земли, что она была рада сохранять.

— Про инструктаж говорить не буду. Смысла нет. Мы узнаем, что там, когда прибудем. Когда? — Но знаете что?