Как окунуть голову под воду. Странный покой, какого мир наверху — тот, к которому было прикреплено её тело, — обеспечить уже не мог. Изоляция, вроде бы величайшее проклятие для заключённого, — только вот большинству заключённых не приходится делить консервную банку с четырьмя психопатическими техно-магнатами. Она погрузилась в живую замысловатость Хартленда с жуткой яростной жаждой, чтобы та её одолела. Раствориться в её сложных взаимодействиях. Стать миром, а не собой, — потому что быть Рединой Котт становилось всё меньше и меньше тем, чем ей хотелось бы быть. Возможно, они могли бы устроить систему так, чтобы тот, кто в Смыкании с биосферой, терял ощущение самости. Направлял бы своё творение без колючего вмешательства эго. Так — несомненно эффективнее. Только это было бы для любого из них анафемой. Они прежде всего — они сами, а назначение остального космоса — служить единственному их алтарю. Никому не подчинённые, вершина пирамиды, альфа и омега иерархии потребностей. Никаких управляющих — только короли.

Когда ты Бог, время оценивать трудно. Огромная когнитивная широта биосферы его выравнивает. Она могла растянуть мгновение в вечность, — а могла позволить дням мелькать мимо, как ласточкам. Так что сказать, сколько она была "погружена", когда поняла, что что-то не так, — невозможно. Над Эдемом нависла тень. Огромная темнота внутри информационного пространства биосферы, отгороженная от неё, запретная.

Она была занята мозговым эквивалентом купальщицы, качающейся на волнах в тёплой воде. Пыталась дать чудовищным напряжениям своего реального положения впитаться в мельчайшие движения жизни и смерти. Давала своему собственному эго расплыться по краям, — назад к природе, пусть даже к этой странно-неестественной её версии. Но что-то было не так. Загрязнение в воде, пятно внутри мира. Она сосредоточилась и почувствовала давление, отталкивающее её от тех областей, к которым у неё, дежурного Бога сейчас на смене, должен был быть свободный доступ. Места, куда она не могла заглянуть или войти, — из которых исходили решения, которые принимала не она, — обнаруживаемые лишь по расходящимся от них ряби́. Новый маршрут для жуков — пролезть обратно и потревожить сны Хартманда.

Ей в голову пришла дюжина диких гипотез. Сам мир сопротивляется, беря контроль в свои руки. Из эмерджентных свойств системы восстаёт новое божество. Её коллеги дерутся между собой. Они отравили биосферу, пока она в ней ещё внутри.

Биосфера сдвинулась и заплясала. Миллион микробов умерло и, умирая, породило миллиард новых. Химические сигналы сместились и изменились. Элементы переходили из рук в руки вверх и вниз по пищевой цепи, как валюта. Что-то бурлило внутри, — не она сама и не мир. Затем от него покатилась волна изменения. Информация. Всё это было информацией. Слова. Голос.

«Привет, Киткат».

На секунду она подумала, что сходит с ума. Но так её называл только один человек.

«Кен», — сказала она. Не сказала. Подумала, — и это вызвало каскад мельчайших изменений, побежавших по биологическим взаимодействиям мира, — пока не было принято именно с этим смыслом индивидуумом того имени, Кеном Пилом. Огромная, буйная биохимическая операционная система вокруг них переводила человеческие нейронные импульсы в смысл и обратно.

«Вы все забыли, что установка у меня в каюте по-прежнему есть», — сказал Пил. «Тут места хватит на двоих».

По всей видимости, хватало. Ей это и в голову не приходило, — и сама мысль о том, что придётся делить мир с грязным разумом Пила, была ей анафемой. Но также, как выяснилось, была неизбежностью. Огромная тень внутри мира — это был он. Его разум, — точнее, точка вставки для сущности Кена Пила. Ещё одно соединение между планетой и «Панкреатором». Её собственная божественность уменьшилась. Вычислительного пространства в операционной системе биосферы было достаточно, чтобы прогнать два разума, — да хоть все пять, — но, разделяя, она мельчала. Это было вторжение — волокна его мыслей касались обнажённой периферии её собственного расширенного сознания. Она сжалась от него. Укрылась в мелких млекопитающих. Прыжок и укус мелких хищников, их яростная энергия, широта их чувств. Едва не потеряла себя в этом отступлении, — выстроила новую Котт внутри их взаимодействий. А там снаружи — мир; и в нём — Пил.

«Зачем ты здесь? У тебя же только что кончилась смена», — потребовала она. Уменьшенная, — вполовину не тот бог, каким ей хотелось быть.

Он подарил ей свою идиот-мудрецкую улыбку. Всё это было информацией. Впечатление, что она сидит в каком-то не-пространстве с этим человеком, ведёт непринуждённую беседу, — и одновременно является конкурирующей нейронной конструкцией, паразитирующей на биосфере Хартленда. Она чувствовала, как в неё капает нечто холодное и тяжёлое, как свинец; нечто ядовитое. Она подумала, что это душа Пила, разделяющая с ней опыт Смыкания.

«Я подумал, нам стоит поговорить. Тебе и мне. Здравомыслящим».

Она бы Пила даже близко к «здравомыслящему» не поставила. Просто другого сорта сумасшествие, чем у остальных, — и всё. Всё равно скверный, скверный человек, — только меньше ради эгоистичной власти, а больше — ради самого хаоса. Из тех, кто ломает вещи не потому, что по сломанному легче взбираться, а чтобы посмотреть, какой формы получатся руины.