Она прекращает погоню. Колотит кулаками в переборочную дверь до тех пор, пока та, покорная её желаниям, как всё здесь, не открывается с шипением. Это отсек холодного сна Ключевого экипажа — и все саркофаги закрыты и заморожены, кроме одного. Который стоит открытым. Потому что она, надо полагать, так пожелала.

Она долго смотрит на этот саркофаг. У неё ощущение, что в том, что он здесь, есть смысл. Глубокий, символический, показательный для её душевного состояния — точно. Что именно этого она и хочет от жизни.

— Я всего лишь хотела... — начинает она мысль и обрывает её. Разве проблема здесь не в том именно, что она получала то, чего хотела? В той или иной комбинации, много раз, снова и снова, — сколько уже времени вообще прошло?

Она надевает корабельный комбинезон. Раз уж она намерена стать реконструктором собственной подложной истории, детали лучше выдержать. Она забирается в саркофаг. Холодно. Станет ещё холоднее, но она этого не узнает. Такова часть уговора. Здесь, в симуляции, она может получить всё что хочет. Даже небытие. Отрисованное так подробно, что не отличить от настоящего небытия внешней вселенной.

Она даёт крышке саркофага сомкнуться над собой, и мир исчезает.

Мир возвращается. Холодно. Она бьётся. Нет воздуха. Затем есть что-то, что подают ей трубки, но это не то чтобы воздух. Не такой воздух, каким она его помнит. Неужели её воображение обветшало настолько, что это — лучший воздух, какой она способна сочинить, спёртый и едкий? А саркофаг стал... мешком. Пищеварительным пузырём, наполненным жидкостью, с ней внутри. Он её ест. Он её съел. Она грезит, что она бабочка — только с её метаморфозой что-то пошло чудовищно не так. Она бьётся, пинает и царапает скользкую, поддающуюся внутреннюю поверхность, не находя опоры. Это кошмар, но в симуляции кошмары так же реальны, как всё остальное.

— Я хочу проснуться! Я хочу выйти! — Только слов она сложить не может — из-за трубок, из-за жидкости, из-за самой этой омерзительности. Одно бульканье, задыхающиеся звуки, пока она пытается впиться ногтями в податливую поверхность.

Шёлк оболочки пузыря наконец расходится, и наступает миг отчаянного рывка. Свобода. Тем уровням её мозга, что отвечают за «бей или беги», всё равно, что настоящее, — важно лишь одно: она снаружи.

Она вырывается из мешка, судорожно молотя руками, зависая. В солёную воду, что смыкается на ней, — мутную, освещённую красным, свернувшимся до черноты. Она начинает тонуть.

2.3

Она бы сделала глубокий вдох. Она бы задержала дыхание. Только тот странный мешок, во что превратилась капсула холодного сна, был заполнен жидкостью, которая не была водой, так что ни вдоха, ни задержки не получалось. Она уже задыхалась и умирала, когда прорезала себе выход из этого чрева, и теперь она в море, посреди глубокого подводного света. Подвешенная, нежно принятая в чашу убивающей её водой. Её инстинкты — глубоко натренированные движения тела, которым не нужно ждать, пока разум догонит, — не подсказывают: плыви. Плаванье было делом предков — и то её далёкие обезьяньи прародители... не очень-то этим и занимались, хотя понятие им, по крайней мере, было знакомо. Но Алис — дитя другой ветви того же дерева, рождённое в космосе. Орбитальные станции, потом корабли. И раз уж существуют способы имитировать гравитацию — то с какой стати, если ты живёшь в космосе на постоянной основе, не просто привыкнуть к невесомости? Её накрывают вспышки памяти. Ребёнок, летящий по коридорам, отскакивающий от стен. Гонки, игры. Как держат себя, когда гравитация — всего лишь обезьянье дело, а настоящая брахиация — балет грации и элегантности, исполняемый вне свинцовых объятий планеты.

Её мышечная память, соответственно, полностью заточена под это неутомимое перемещение из точки в точку, — и вот она заново открывает: ничего из этого в воде не сделаешь. Сопротивление среды превращает твой прыжок и нырок в неуклюжие метания. Тебе нужно протаскивать себя сквозь неё, а не скользить без трения от опоры к опоре. А она забыла про воду и потому шарит и молотит руками, и всякое движение, что могло бы её куда-то толкнуть, тут же гасится другим, отбрасывающим обратно. Рот у неё сомкнут, лёгкие пусты. Глаза широко раскрыты, но всё, что она видит, — размытое пятно. Красно-чёрный свет, будто кто-то расплавил самый ледяной круг ада.

Это не по-настоящему, — понимает она с бесконечной и бесполезной ясностью. Это машина, симуляция. Она собирается убить её этой гипнагогической пыткой. Какая-то часть её ума этого потребовала, — или, может, коллегам снятся дурные сны, а она отбывает их за них. Или Керн просто решила её прикончить со скуки. Вроде бы Керн такого делать не должна, — но в конце концов это всего лишь симуляция, значит, может, это и убийством не считается. Может, Керн просчитала, что с застрявшими в паутине лжи, которую плетёт машина, ей позволено делать всё, чего пожелается. Может, Керн всё это время была именно такой скверной.