«Потому что ты у нас такой гений терраформирования, да?»

— Я приложила все усилия... — Алис останавливается. — Просто потому что я этого хотела?

«А разве нет?»

— Но тогда... когда мы обнаружили... более глубокие слои, происхождение...

«Всё то, что ты пошла искать,» — говорит Керн.

— Да, но...

«Скажи мне, Алис, был ли хоть один случай, когда ты искала что-нибудь в симуляции — и не находила?»

— Нет, но...

«Расскажи мне о своём исследовательском проекте, Алис,» — тяжело говорит Керн. — «О своей важной работе. О том, что тут можно открыть. Ну же. Я жду.»

Алис чувствует, как её сердце ускоряется, словно берёт разгон, чтобы выскочить из грудной клетки. Вокруг неё ликующие жители Имира замерли, а затем начали размазываться, цвета потекли один в другой — просто картина под дождём.

— Я хочу выйти, — говорит она.

«Прости, что?» — с наигранным удивлением переспрашивает Керн.

— Я хочу выйти. Из симуляции. В мир.

И они вдруг оказываются вне симуляции, в мире. В мире, представляющем собой комнату с металлическими стенами, на корабле. Без окон; слепой перед лицом слепой тьмы космоса. Старые наклейки с Земли и стойка с корабельными комбинезонами в углу, свисающими, как последствие свежевания.

«Что ж,» — говорит Керн, — «оставлю тебя, пожалуй, с твоими исследованиями.»

Керн, разумеется, физически здесь нет. Она — бесплотный голос в имплантах Алис, ровно такой же, с каким она выросла. Все разговаривают с Керн. И Керн, множественная, разговаривает со всеми.

Алис делает несколько неуверенных шагов.

— Постой, — говорит она, словно бесплотный голос действительно куда-то собирался, хотя Керн ничего подобного, вообще-то, не делает. Её фокус переключается, но Алис не сдаётся. — Это не... почему я на корабле?

«Мы теперь живём на кораблях. Это модно,» — небрежно говорит Керн.

— Но это не... это ковчег. «Энкиду» или «Гильгамеш», или... Почему я на...

Её накрывает головокружительным откровением. Если она выйдет отсюда, — не окажется ли за дверью Ключевой экипаж, готовый поздравить её с чем бы там ни было, что она себе навоображала? Не будут ли там нарядные шляпы и фанфары?

— Я не снаружи.

«Прости, что?» — говорит Керн.

— Я не вышла из симуляции. Я хочу выйти.

«Мы все хотим выйти.»

— Что? — требует Алис. — Керн, за что ты меня наказываешь? Я сделала что-то не так? Прости. Я была плохой исследовательницей. Я в этом потерялась. Здесь так много всего! Но я хочу выйти сейчас. Пожалуйста, перестань играть.

«А, так это я играю, вот как?» — спрашивает Керн.

Керн, женщина, теперь входящая в помещение на ковчеге. Тело — самое лучшее, что Алис может припомнить о том, кем эта женщина была и как выглядела. Высокая, худая, костлявая, аристократичная. Или же — самое лучшее, что Алис может представить, о том, как, по её мнению, выглядела Керн. Стоит здесь, на корабле-ковчеге, построенном спустя тысячелетия после того, как биологическое существование Керн прекратилось. Не своё для неё место — не в большей степени, чем для Алис.

— Керн, пожалуйста, выведи меня отсюда, — умоляет Алис.

Надменное лицо древней женщины выражает одно лишь презрение.

«А чего ты просишь у меня?»

— Потому что ты настоящая! Ты — единственное, что настоящее! Ты единственное, на что я могу положиться! — воет Алис в эти чопорные черты.

Бровь приподнимается, как занесённый нож.

«С чего бы мне быть чем-то более настоящим, чем всё прочее в твоём маленьком дворце памяти, Алис? Меня здесь, в симуляции, не было уже десятилетия, столетия. Я на тебе поставила крест. Ты же понимаешь, что даже моё терпение не бесконечно.»

Керн уходит, и Алис бежит за ней — по коридорам корабля-ковчега. Керн уже сворачивает за следующий угол и следующий, но Алис продолжает бежать за ней — воя, хватаясь, никогда не приближаясь. И ковчег тянется дальше и дальше — через отсеки, уставленные холодными саркофагами, безмолвные производственные ниши, через коридоры, коридоры, коридоры. Она знает, что променяла одну грёзу на худшую, и, если она сбежит и из этой, дальше будет лишь очередная грёза. Какая-нибудь податливая, елейная реальность, вечно готовая подстроиться под её желания, ни одна из которых не имеет ни малейшего значения. Она сама, с открытыми глазами и в полном сознании, выбрала запечатать себя в скорлупе орешка — лишь бы считать себя царицей бесконечного пространства. Но это работает только пока она может забыть, что именно она сделала. Теперь же она проснулась и понимает, что это сон, — и не может из него выбраться. А Керн всё сворачивает за угол впереди, всё ускользает от неё.