«Ох, Боже мой,» — говорит Керн ей на ухо, всего на мгновение. Алис вдруг с дезориентацией осознаёт, что Керн что-то ей говорит — и говорит уже давно, — но до неё доходят только рваные обрывки. Она захлёбывается насмерть — симулированной смертью, во всяком случае, — что, конечно, отвлекает, но и её импланты вроде как работают неправильно. Или... они словно бы в другой комнате. Она слышит тихое гудение голоса Керн, но издалека, невнятно. Как будто в её голове есть дверь, а ключ от этой двери она потеряла.

Она больше не может держать рот закрытым. Обезьяний инстинкт лёгких — дыши, и, продержав в себе всю эту пустоту достаточно долго, он одолевает её человеческое понимание того, что там только вода.

Она вдыхает воду. Огромный содрогающийся вдох-глоток, затем немедленный удушающий приступ. Не только то, что это вода, но и горькая соль этой воды, укус, ожог. В глазах, в носу, в горле. Едко прокладывает себе путь в лёгкие. Ведь у неё, кажется, нет такого уровня осязания внутри лёгких, — но она каким-то образом чувствует солёный ожог в груди, в каждом соцветии альвеол. Она кашляет, её рвёт, она выхаркивает солёную воду из себя, — а на её место приходит только та же самая солёная вода. Её беспомощные, молотящие конечности переключаются в новый режим спазмов и подёргиваний, обеспечивающих ровно такое же отсутствие продвижения, как и раньше. Не то чтобы ей было куда двигаться. Потому что она в невесомости, в воде, а это значит, что здесь нет никакого «вверх», и нигде не окажется воздушного кармана — относительные плотности воздуха и воды перестают что-либо значить, когда ни у одной из двух сред нет веса.

Не то чтобы в корабле, залитом водой, вообще был бы воздух. Странная мысль пришла. Не то, что она осознанно знает. Факт, которому надлежало бы быть за той запертой дверью, в той части её головы, где говорит Керн. Он на мгновение отвлекает её от того факта, что она тонет. Несоответствие. Но, в конце концов, всё это не по-настоящему. Это просто симуляция такой мучительной точности, что ощущается настоящей в каждой клетке её агонизирующего тела. А если умрёшь в симуляции...

Оживёшь. Начнёшь сначала. Просто окажешься там, в какой-то условной прежней точке, где начинается эта фаза последовательности. То есть она снова проснётся в наполненном жидкостью мешке, снова прогрызёт себе путь наружу, и...

Она всё ещё тонет. Втягивает воду через сырое горло в горящие лёгкие и выплёвывает её обратно, и все колокола паники звенят у неё в голове. Я умираю, я умираю. В конце концов, после достаточной серии всего этого, ужас последних мгновений всё же несколько отступает, и начинаешь думать: ну ладно, давай уже быстрее.

Симуляция уже убивала её раньше. Тот факт, что это была лишь временная неприятность, всегда представлялся ей чем-то вроде преимущества. Интересно, сколько раз можно утонуть, в отвратительно растянутой последовательности, прежде чем это перестанет казаться плюсом. Ей знакомы определённые концепции загробной духовной кары, которые сводятся, по сути, вот к этому. Просто бесконечная боль, — которую по какой-то причине люди раньше находили теологически оправданной. Но люди тогдашней эпохи были глуповаты, а также неприятны, и определённые аспекты их духовности стали местом, где и глупость, и подлость нашли свои чистейшие выражения. Да, да, она, продукт просвещённой, космоплавающей, многовидовой культуры, может позволить себе весьма снобски отзываться обо всём этом, — прямо в тот момент, когда всё это самое происходит с ней в реальном времени.

Проклятье, как же долго я умираю.

Тут-то и появляется другое. Чудовищное. Ведь аду нужны черти, не так ли? Если она в симуляции, где что-нибудь диковинное и гротескное требует не больше ресурсов, чем обычное и рядовое, — почему бы здесь не быть с ней вместе омерзительному монстру?

Он плывёт. Очевидно, что любые черти в этой затопленной сфере будут водные. Но не рыба. Ничего столь благообразного.

(Та её часть, что за дверью, прекрасно знает, на что она смотрит. Ей это знакомо, как и всё это ей знакомо. Но дверь остаётся закрытой, и она — не на той стороне её, отсечённая от собственного опыта. И потому — это чудовище, а она тонет. По-прежнему.)