Он... ну, честно говоря, похоже, что кто-то немного помешался за верстаком таксидермиста, наведавшись перед этим к прилавку с креветками. Он почти такой же большой, как и она, только вытянут в воде горизонтально — скорее длинный, чем высокий. Задние две трети — это цепь сегментированных пластин, оканчивающаяся сильно ребристым хвостом, похожим на щит из позвонков. Под каждым сегментом она видит суетящиеся мелкие ножки, или лопасти, или что-то такое, что гонит эту тварь по воде с проворной, жутковатой плавностью. Пока что — вылитая креветка. А вот передняя часть — совсем не креветка. Точнее, довольно трудно понять, что это вообще такое, — из-за одной только массы конечностей, усиков и всего прочего. Глаза, во всяком случае, точно есть. Два глаза, каждый крупнее двух её сложенных вместе кулаков, отражающих свет расколотыми радугами. Ещё есть несколько пар антенн, дико трепещущих в её сторону (говорящих), а также некие перламутровые вёсловидные штуки, а помимо этого — членистые ножки и пара крупных сложенных конечностей, чинно поджатых под этими глазами, что придаёт чёрту неуместный молитвенный вид. Она смотрит и смотрит на него дикими выпученными глазами и всё видит новые части — конечности, отростки, просто случайные членистоногие свойства, — пока уже не может охватить его протяжённость. Как будто это некий безумный фрактальный ракообразный, и чем ближе присматриваешься, тем больше в нём деталей.

До этого момента существо было в основном тёмным — если не считать тех мест, где поверхности его пластин, шипов и глаз дробили красный свет. Теперь освещение сдвигает свою частоту вверх и запоздало доставляет остальной спектр. Существо перед ней вспыхивает переливами: синие, красные, зелёные оттенки в нелепом изобилии, будто оно вымазалось клоунским гримом. Оно распахивает свои весла — зелёные, синие, красные, радужные, перламутровые. Оно мечется усиками — красными, оранжевыми, золотыми. Его глаза — сапфир, рубин, изумруд, расходящиеся мерцающими полосами — подёргиваются и покачиваются на членистых стебельках. Что-то произошло с её собственными глазами: что она может всё это видеть. Они настроились фокусироваться в воде именно так, как человеческие глаза обычно не умеют.

Оно скользит ближе, отступает назад, сворачивает тело. Целый рой дополнительных крошечных конечностей под глазами угрожающе распускается веером — как скрюченные пальцы.

Она кричит — не кричит, она всё ещё тонет, но её рот раскрывается, и оттуда исходит перепуганная вода, — и бьёт его по лицу. Не по лицу, — лица у него нет, — но её рука взмахивает в его сторону. Уходи, уходи, ух—

Она не видит, как оно двигается. Позже, разбирая память, она обнаружит, что взмах его больших конечностей буквально не регистрируется — не записывается ленивой скоростью её человеческих глаз и зрительной коры. Она чувствует само столкновение только задним числом, уже кувыркаясь сквозь воду, оставляющую за ней красный след. Он её ударил. Боль приходит несколько мгновений спустя. Она умирала в симуляции самыми разными способами. Крайняя боль перестаёт быть настолько уж непосредственной после примерно третьего захода. Она — ценитель. Да, очень славная боль, отличный винтаж. У неё хватает самообладания опустить взгляд заново настроенных глаз. Вся левая сторона её грудной клетки вдавлена. И да, конечно, лёгкое там особой пользы ей и без того не приносило — раз уж дело было в утоплении, — но оно ей, по всей видимости, всё-таки было нужно. И рёбра тоже, которые теперь видны — как щепки, торчащие сквозь разорванную кожу.

Симуляция сегодня явно постаралась. Она это чувствует. Всё очень настоящее — но настоящим оно бывает всегда.

Существо, чёрт, не преследует её. Сквозь расходящуюся дымку её собственной крови в воде она видит, как оно немного отступает — будто потрясённое собственной силой.

«Ох, Боже мой.» Керн, снова. «Стоит на минуту оставить тебя одну, а?»

Что-то колет её в спину — прямо в тот момент, когда она умирает от смятой грудной клетки, а заодно и от продолжающегося утопления, которое здорово растянуто. Она уже отсоединилась от худшего в этой физической травме — просто перегружена ощущениями настолько, что мозга не хватает, чтобы всё это обработать. Укол в некоторой степени нейтрализует остальное. Опускается странное спокойствие, так что она может просто лежать в воде и умирать в мире.

Тот, кто ударил её в спину, реактивно облетает вокруг, чтобы она могла его увидеть. Это паук — точнее, у него форма паука. С размахом ног чуть больше метра, так что поменьше её и морского чёрта. Он передвигается не ногами: у него на брюшке ряд реактивных сопел — как дополнительные прядильные бородавки, — которые вращаются и наклоняются, таская тварь сквозь воду. Она с некоторым отстранённым удивлением обнаруживает в себе полное принятие крупных пауков как положительного элемента окружающей среды. Тот факт, что один из них плавает, тоже, судя по всему, ничем не примечателен. И что это робот. Механический паук, с множеством линз вместо глаз.

«Алис, ты меня теперь слышишь?» Голос Керн. Дверь в её голове приоткрывается на щёлочку — как раз чтобы дать ей понять, что Керн сейчас говорит через робота-паука.

— Кажется, я тебя слышала всё это время. — Не голосом, — с раздавленной грудью и водой вокруг, — но каким-то образом субвокализируя вибрацией. Умение, которое, разумеется, у неё есть. Без него в наши дни далеко не уйдёшь, и это часть её имплант-набора. Но одновременно — не то, о чём она сама помнила бы, что умеет: этого рода знание, недавнее, всё за дверью.

« Готовлю медицинскую смирительную рубашку. »  

— Как мило.

Она теперь так сильна и спокойна. Не от инъекции даже, а от удара (как будто грузовиком) вышибло всю панику. И от чёрта, и от утопления, и от всего. В неё почти буквально вбили немного здравого смысла. Достаточно, чтобы осознать, что ей чего-то тут недостаёт. Что где-то там висит ещё один недоопущенный башмак с информацией. Вещи, которые ей полагалось бы знать, но которые отсоединились.