Она моргает. Смысл прибывает в её голову неожиданно, прицепленный к тому представлению, что устраивает креветка. Керн, вероятно, довольно раздражённо говорит стоматоподу, что она уже сообщает Алис, — хотя, надо сказать, сама Алис не чувствует себя особо оповещённой.

— Мы находили создателей, — повторяет она. — Мы находили их снова и снова. Только это оказывались ровно те создатели, которых мы искали. Огромные инопланетные существа, космические боги, добрые гуру-йоги. Что бы мы ни захотели. Всё было правдой — и ничто не было ей. Я помню.

«Хорошо.» Почти что вздох — со стороны Керн. Как будто они уже вели этот разговор раньше. Они уже вели этот разговор раньше? (Они таки вели.)

— Так это... — Ей очень хочется, чтобы вода, креветка, разверстая грудная клетка оказались очередным слоем симуляции машины, но Керн говорит, что нет. — Тогда почему это должно быть реальным? Почему я на корабле? Почему тут какой-то... — (стоматопод) — стоматопод...? С чего бы всему этому вообще происходить?

«Ты не помнишь», — говорит Керн разочарованно. Робот-паук не может закатить глаза в отчаянии, но язык тела передаёт это впечатление.

Креветка (стоматопод; «Катон» — имя, которое он — она — тот, в общем, принял на человеческий манер) подобралась ближе, превращая их диалог в треугольник. Он — оно — (у них есть пол, хотя их культура придаёт этому меньше значения, чем люди или пауки) — держит какой-то компонент и аккуратно разбирает его на детали, зависающие в воде совершенно неподвижно, пока Катон их не коснётся. Всё делается ходильными ногами и меньшими ротовыми конечностями под теми самыми глазными стебельками — упражнение изумительной ловкости.

«Алис!» — гремит Керн в её слуховые центры.

— А почему не больно? — спрашивает она.

Паук запрограммирован двигаться как настоящий, а значит, изрядная часть подтекста передаётся через его позу. Керн, соответственно, на мгновение теряется — или хочет, чтобы Алис так подумала. Затем произносит: «Ты ожидаешь, что должно быть больно?» 

— Я... — говорит Алис и чувствует, как медленные глыбы знания смещаются и съезжают, точно куски оттаивающего мяса. — В смысле не мучительно, не невыносимо. Я знаю, что во мне работает много химического обезбола — из-за того, что ты мне ввела. Но в основном ведь ты... активировала во мне импланты и системы... о которых я должна была знать... Но при массированном повреждении такого рода я, кажется, всё равно должна что-то чувствовать. Я знаю, что оно есть, я ощущаю... границы того, как я могу двигать телом... — Действительно, висеть в воде — полностью поддержанной и амортизированной — сейчас славное дело для тела, изрядно генмодифицированного и заточенного под долговременное существование в невесомости. — Но ничего. Никакого дискомфорта. И вот тут — тоже ничего. — Она пытается постучать себя по голове, но обнаруживает, что рука движется гораздо аккуратнее, чем она намеревалась, — тянется к самым сохранным частям тела. — В смысле... это ведь не нормально, да?

«Твой терапевт снабдил тебя некоторыми адаптациями, которые оказались на удивление кстати», — осторожно говорит Керн. «По всей видимости, они включают вмешательство на уровне отдельных нейронов, так что ты получаешь пользу от болевой системы, при этом не испытывая даже остаточной боли.»

— Как мило, — беспомощно говорит Алис. — Только это не помогает. То есть, естественно, помогает. Очень. Но не с тем, какого чёрта я тут делаю? — Последнее она вопить не собиралась, но всё-таки вопит. Только на самом деле она не вопит; и Керн, не будучи слуховым существом, всё равно не проникается. И Катон в их разговоре, похоже, не участвует.

«Ты знаешь», — говорит ей Керн.

— Я не знаю, — упирается Алис.

«Смотри. Тебя вытащили из симуляции. Всё это — снаружи симуляции. Я в курсе, что именно в этом симуляция могла бы попытаться тебя убедить, — но тебе просто придётся поверить мне на слово», — торопливо говорит Керн. «Ты больше не в симуляции, но ты страдаешь, или, по крайней мере, страдала, своего рода экзистенциальным психозом.»

— Каким-каким? — (Керн права. Знание там, на месте у неё в мозгу, но она не может расшифровать его грамматику.)

«Ты пробыла там так долго, что принятие нереальности ситуации сделалось твоим состоянием по умолчанию. Адаптация, вполне разумная внутри машины, и глубоко проблематичная теперь, когда ты наконец снаружи и среди других реальных индивидов. Хотя побочный плюс — что события вроде, скажем, массированной травмы грудной клетки ты воспринимаешь легко. Потому что твоя базовая настройка — не признавать их произошедшими с тобой на самом деле.»

— Я делала всякое, — говорит она. Её накрывает волной ощущения — о том, что она делала, и о людях, которых расстраивала, потому что не считала их настоящими. Потому что она вышла из мира, где она была единственной постоянной точкой, — в другой мир, скреплённый плотной сетью межличностных соображений и связей.