Только это не история. В том-то и штука с историей, с реально случившимися в прошлом событиями: они произошли, и произошли одним конкретным способом, объективно, — так что можно изучать оставленные ими обломки и последствия в надежде, что это приблизит тебя, исследователя, к пониманию того, что произошло на самом деле. А со вложенными мирами внутри машин штука в том, что они проигрываются снова и снова — те же, иные, — реагируя на присутствие наблюдателя так же проворно, как если бы каждый из них был единственной субатомной частицей. Если знаешь, что произойдёт, — не знаешь, где ты находишься; а стоит определить своё положение в них, как перестаёшь понимать, что произойдёт. Алис, находясь там, — лишнее тело среди обитателей сна, — уже изменила течение этого сна. Даже не наступая на бабочку — просто находясь там и вдыхая глоток воздуха, предназначенного для кого-то другого, — этого уже достаточно, чтобы всё изменить. А если ей не понравится — она может изменить всё ещё раз, по-другому, ещё раз и ещё.

Она помнит встречу с товарищами — подведение итогов узнанного. Замысел был в том, чтобы проникать слой за слоем симуляции, пока не доберутся до Глубинных Оригиналов — как они это называли. Слоёв, в которых записаны реальные строители устройства. Такова была мечта. Должен же быть слой, к которому можно получить доступ, где машина записала своё собственное зарождение. И тогда они, исследователи, всё бы узнали. Тогда они смогли бы выбраться обратно из всех тех слоёв симуляции, что наросли поверх правды, как двуличный коралл, и представить свои открытия изумлённой вселенной.

Её команда, её ровня, её товарищи: Бьянка — отчаянная, прямая — серо-бурая паучиха с головогрудью размером с голову Алис. Она сигналит, отбивает вибрационную речь, машет педипальпами. Язык осязания и зрения, который импланты Алис переводят в человеческие слова, интонацию и подтекст без всякого сознательного усилия. Я обнаружила замечательные мифологические конструкции в культурах сеннуати — они, я полагаю, содержат память об изначальных создателях. Мы приближаемся.

Другой человек здесь, Леус, — долговязый, растрёпанный, с таким видом, будто нынешнее существование его не бережёт.

— У меня трудности.

Речь, которую двое пауков воспримут как вибрацию, семафор и язык тела, — опять же не задумываясь. Его пальцы подёргиваются и порхают в такт словам — реликт прежних попыток межвидового перевода. Лицо у него напряжённое.

Полоний, самец-паук, чуть меньше Бьянки, но с ленточками, повязанными на педипальпах, — из-за них в голове у Алис его голос звучит визгливо и мультяшно. Мы вернёмся и найдём новый слой, где мифы будут получше. Яснее. Более указывающие на первоисточник.

— Постойте, — говорит Алис, — а кто такие сеннуати?

Имя было отбито Бьянкой с такой уверенностью, что Алис его даже не поставила под сомнение. Но затем, обратившись к тому месту в своей памяти, куда она сложила все знания о сеннуати (культура), мифы, обнаружила: ничего. Даже не пустой папки.

Кочевой доколонизационный народ, — нетерпеливо отстукивает Бьянка. Предшествовали терраформерам. Помнишь? У них была сложная до-, средне- и посттехнологическая история — и они вымерли задолго до контакта с Землёй. Их артефакты сильно озадачили терраформеров, а затем были перезаписаны. Но машина помнит. Мы проникли до их слоя. Их устная традиция очень богата. В паучьем наречии, разумеется, не «устная традиция». Понятие, более близкое к «ножной традиции».

— У меня проблемы, — снова говорит Леус, разговорным тоном.

В его речи изобилие дрожи, но пауки, похоже, не переводят её ни во что заслуживающее внимания. Они заняты жестикуляцией друг у друга, танцуют на множестве ног, поблёскивают яркими волосками педипальп. На мгновение Алис просто смотрит на них и видит... пауков. Пауков, бессмысленно танцующих друг перед другом, а она человек, — да что это вообще такое? Затем срабатывает переводчик — и вот они уже пересказывают истории сеннуати. Она вклинивается, прямо шлёпает по земле между ними (какая земля, где?), как орущий, грубый, неуклюжий, тупой человек.

— Как могли быть люди до терраформеров? — требует она ответа.

Она не помнит ни этой культуры, ни этого имени.

— Какие люди? Какой вид? До терраформирования планета была голым камнем! Ничего здесь не жило!

Собственно терраформирование Имира не продвинулось далеко, и она это знает, потому что видела реальный объективный мир собственными реальными объективными глазами — до того, как вошла в машину. Она знает это, потому что ходила среди терраформеров и видела их борьбу; видела, как их подкосила смерть старой Земли, а затем — приказы об отключении, разосланные по космосу ревнивыми тиранами, которым невыносимо было, чтобы хоть что-то их пережило. Она разговаривала с этими давно ушедшими ваятелями миров — теми, что сохранены внутри машины, — записывая их слова и прозрения как истину и никогда не подвергая сомнению...

— Я... — говорит Леус.

Его глаза — сплошная сырая мука. Он чем-то смертельно напуган. Чем-то, что с ними, — пятым к их четверым, как тень.

Их культурная история весьма богата. Они помнят существ-создателей. Если продолжим копать, в конце концов упрёмся в первослой и встретимся со строителями машины, — уверенно утверждает Бьянка.

— Но я не понимаю, как «они» вообще могут существовать, — жалуется Алис.

Пауки, кажется, её игнорируют. А почему бы и нет? Что она делает — кроме того, что колеблет воздух, порождая грубые звуки, елозит резиновыми частями лица, лепя из них выражения? Как эти топорные средства могут составлять язык с их точки зрения? Но она упорствует.

— Не может быть культуры до терраформеров.

Внезапное сомнение.

— Или может?

А откуда ей знать? Как они могли откопать этот слой, если культуры не существовало?