«Ты делала всякое. Ты причиняла боль людям. Это было понято. Ты не была в порядке и не отвечала за свои действия. Присутствие большого числа других автономных существ существенно ухудшало твоё состояние», — отбарабанивает Керн. «Однако всегда есть экспедиции и корабли, отходящие от общества — исследовать, открывать или попросту быть подальше от него. Вы с твоим терапевтом решили, что тебе так будет лучше всего.»

Прямых воспоминаний об этих событиях у Алис нет, но когда Керн о них рассказывает, они кажутся ей правдой. Что-то внутри неё резонирует с ними сочувственно, как колокол под волнами.

— Принимаю, что это было, — говорит она. — Пока что. — Пауза, в которой манипулятор Керн вопросительно наклоняет головогрудь. — А это, наверное, значит, что мой терапевт меня всё-таки ещё не починил.

Никакого терапевта представить она не может — знает только, что это не Керн и не Катон.

«Ты застряла в позитивно-подкрепляющей спирали отрицания реальности», — говорит Керн. «Так, во всяком случае, сказала Мира. Хотя, честно говоря, я не знаю, насколько всерьёз это всё воспринимать.»

Мира — её терапевт. Алис прочёсывает голову, но никакого изображения к имени по-прежнему не находится.

«Мира определила, что тебе требуется период уединения, чтобы терапия закрепилась и помогла тебе принять реальность. К тому же остальная часть экипажа корабля» — жест, определённо включающий Катона, но также как будто указывающий и на других условных индивидов, в этом наполненном водой и обставленном приборами пузыре в настоящий момент не видимых, — «сказала, что ты действуешь им на нервы. Природа этого судна такова, что его обитатели — не самые терпимые приятели.»

У Алис есть представление, что терпимость — одна из главных добродетелей людей, из которых она вышла. Необходимость: слишком много разных видов входит в состав того целого, к которому она принадлежит.

— Почему я на корабле мизантропов? — спрашивает она.

«Потому что ты и сама мизантроп. Или как бы это точнее звучало, если децентрализовать антропный корень», — говорит Керн несколько педантично. «В сущности, отщепенцы. Назначение этого судна — предоставить убежище тем разнообразным индивидам, которые находят обычные условия общества проблемными. Возможность ускользнуть от диктата собратьев — в разумных пределах. Мы — белые вороны.» Сказано с сухой самоиронией.

Алис смеяться не может (вода, рёбра), но её лицо передаёт попытку.

— «Мы»? — требует она. — Я тебя знаю. Ты Аврана Керн. Ты на каждом корабле, на каждой планете, на каждой орбитальной. Ты буквально сама система, насколько тут в принципе есть система. — Факты выстраиваются один за другим. Каждый снабжён у неё в голове пометкой «истина», так что, хотя она может поверить в истинность чего угодно, эти кажутся истинной истиной.

«А, да», — говорит Керн, «так и было бы. Однако я не Аврана Керн.»

Вот и всё. Алис дико ухмыляется. Всё, её участие в этом конкретном уровне симуляции окончено, потому что даже непостижимо огромная инопланетная машина обычно последовательна в мироустройстве. Она ещё раз ухмыляется, дёргает конечностями, насколько позволяет кокон, и очень отчётливо даёт понять, что при других обстоятельствах она сейчас снова кричала бы.

2.5

«Начнём заново», — говорит Керн, но Алис быстро её перебивает:

— Я помню. У меня не... регресс? Я на корабле, полном людей, которые ненавидят друг друга и вообще всё вокруг, я сумасшедшая, ля-ля-ля терапия, а ты не Аврана Керн, хотя я знаю, что ты Аврана Керн. У меня в голове, когда ты подключаешься, каждое слово приходит с абсолютной уверенностью, что ты — Керн.

«Я Керн», — соглашается Керн. «Но я не она. Слушай, это сложно и не имеет прямого отношения к тому, что мне нужно тебе сказать, а Катон уже места себе не находит от моей медлительности. Он хочет объяснить всё сам, а я говорю ему, что у меня выйдет лучше».

— Объяснить, ударив меня в грудь? — спрашивает Алис, косясь на стоматопода.

«Катон приносит извинения. Могу я предложить пока к нему физически не приближаться».

— И в мыслях не было.

Есть что-то странное в том, как они расставлены — они втроём. Да, висят в воде, — но треугольник, что они образуют, — треугольник, который выстроил Катон, когда подплыл, — ощущается так, будто, если его измерить, он окажется равносторонним до миллиметра. Очень тщательная расстановка, и промежутки между ними — заметно больше того, что привычно и Людям, и портиидам. Так что, если бы она вдруг потянулась к нему, а он ответил бы взмахом одной из тех крупных конечностей, что сейчас сложены у него под головогрудью, они бы даже не сыграли в Бога и Адама.