— Что? — потребовал ответа Хартманд. Он видел ровно те же данные, что и она, но думать, как она, не мог. Из-за угла, задом наперед, вбок. Как Пил.

— Он встроил рефлексивность системы в сами организмы, — сказала она. — Он создал новую информационную петлю обратной связи внутри микробиома. Это не планета сообщает нам о том, что происходит, — это организмы переговариваются друг с другом. — Она принялась наспех сооружать таблицы и графики, пытаясь им это показать. — Говорят друг другу, что им нужно. Создают друг для друга ниши. Микрокосм претерпевает повторяющиеся скачкообразные переходы к нашим заданным целям, но регулируем не нами. Сам по себе. Как Дарвин под кислотой. Просто пробует что попало, пока что-нибудь не сработает, а потом делает это новой нормой и повторяет. По всей планете, будто триллион отдельных лабораторий ставят опыты. И всякий раз, как что-то приживается, оно раскатывается везде, где полезно, и они надстраивают дальше от этого.

— Но кто говорит им, что делать? — сказала Дорчесон.

— Это мы уже пробовали, — сказала ей Котт. — Именно от этого мы полдюжины раз получали мертвый мир. — Она глянула на Пила, который кивал, как мудрец, выживший из ума ровно тогда, когда мудрость всего нужнее. — Мы в его власти.

— Я не могу его убить, — простонала Дорчесон. Ее токсичная чистка лишь продолжала давать всему этому гнойному представлению новую путевку в жизнь.

— Я вижу усвоение кислородного метаболизма на пятьдесят процентов, — сказал Милнер, наделяя тарабарские слова чуть ли не запорной важностью. Котт выполнила в уме необходимый перевод. Использование кислорода было ключом, отпиравшим целый ряд энергоемких биохимических путей, но сам кислород был свиреп и не болтался просто так, не вступая в реакцию с образованием оксидов. Кислород был едок, смертный приговор для изначальных сконструированных микробов, которых в свой черед сменили бы новые творения, продвинься проект хоть раз так далеко. Но теперь он продвинулся — и маленькие пиловские труженики приспосабливались волнами, по мере того как встречали растущие уровни кислорода, отпертые их предшественниками.

Ей не нравилось чувствовать себя маленькой. Вероятно, никому из них не нравилось — учитывая, что вся их жизнь на Земле сводилась к тому, чтобы сделать себя как можно более великими и важными. Но прямо тогда Котт чувствовала себя и вправду крохотной. Она смотрела на рождение мира. Не обязательно того мира, какого они хотели, но мира. Живого мира. Миллиард лет микроскопической эволюции проходил у них на глазах. Эволюция как разумный процесс. Больше не их слуга, но все же каким-то образом работающий на их замысел.

Роботы оставались недвижны. Хартманд смотрел на дисплеи, и она видела, как откровения размывают даже его гнев.

— Видите? — восторженно спросил Пил. — Я спас мир. Я его освободил. Поздоровайтесь с нашей новой Землей.

Они стояли в молчании, все пятеро. Пожалуй, впервые с момента их прибытия никто не разорялся, не витийствовал и не вещал. Ждали, во что превратится этот мир, — потому что Землей он, черт возьми, уж точно никогда не станет.

— Мы — боги-творцы. Мы создали жизнь, жизнь, которая живет! — бессмысленно провозгласил Пил, вращаясь. Под ними планета набухала и расцветала, и Котт почувствовала, что их пантеон из пяти стал пантеоном из шести.

ЧАСТЬ 2 ТРЕТЬЯ ЭПОХА

Жизнь Мечты

2.1

Она — бог. Когда она касается сущности мира вокруг себя, тот говорит с ней и открывает двери к ещё более славным горизонтам, и каждый показывает ей новое отражение. Здесь, в этом месте, она может быть чем угодно. Человеческие оковы спадают. Она — бог. Она — призрак. Она — сон.

В какой-то момент своей личной истории, полностью отвязавшейся от объективного времени, Алис стала исследовательницей. Восторженной любительницей — но именно из этого в её культуре и получаются исследователи. Ибо они переросли нужду. Никому не нужно вести исследования, чтобы вылечить болезнь, покончить с голодом, выиграть войну. У них достаточно биологической власти над телом (над всеми теми видами тел, с какими они могут столкнуться), чтобы исключать, приручать или даже кооптировать болезнь. Голода нет (разошедшись по космосу столь тонким слоем и с такими игрушками — да откуда бы ему взяться?). Войн нет (с одним неловким исключением, о котором мы не будем упоминать. Трагедия, неудобная для всех причастных). Так что если ты хочешь быть исследователем — ты просто им становишься. Найдутся люди с похожими целями, даже если за ними придётся лететь световые годы. Найдутся ресурсы, чтобы поддержать твои пытливые начинания. Если тебе нужны уже существующие знания и компетенции — понимание можно вложить прямо в голову. Каждый может стать экспертом и, взобравшись на эти гигантские плечи, ещё дальше отодвинуть пределы возможного. Так Алис и стала исследовательницей величайшей загадки, какую её народ пока что обнаружил. Какая амбиция может быть более добродетельной, чем взять эту небообъемлющую загадку, сложить её поменьше и превратить в нечто такое, что уместится в человеческий разум?