Он взвешивает резак. Он полагает, что действительно может нанести этой преобразованной нодианской биомассе серьёзный ущерб. Он понятия не имеет, есть ли там ещё какая-то Мира, которая почувствует боль. Он бы убил миллионы микроскопических нодианских клеток, но по одиночке они не сентиентны и даже не разумны, он это знает. Они содержат зачатки таких вещей, когда достаточное количество их собирается вместе. Так что те, кого он убивает, ничего об этом не узнают, даже пока остальная масса будет чувствовать его вторжение как рану, как резню. Перспектива слишком чужая, чтобы её по-настоящему постичь, и, если по-честному, такого рода философию Катон оставляет портиидам. Способность к эмпатии пришла с вирусом, что цепляется за его геном, но это не значит, что она должна ему нравиться.

— Мира, — говорит он.

— Если ты здесь,

Отзовись.

Если Алис жива,

Отдай мне её.

Или мы — враги.

Он танцует эти слова, разворачивает свои отражающие поверхности, мерцает и блестит, пока его мелкие ноги вычерчивают в воздухе арабески. Улавливает ли нодианская сущность красноречие его родной речи? Или только регистрирует слышимые колебания, которые выдаёт его переводчик, упуская тщательный выбор тона и оттенков, которыми он насыщает слова? У портиид есть свои танцы, а Люди тщеславно рассуждают о дивной тонкости своих языков, но народ Катона знает их как неуклюжих любителей. Когда разговор — последняя усико-тонкая линия перед потенциально смертельным насилием, тогда развивается сложный и выразительный язык. Каждый сегмент множества его конечностей передаёт какой-то тайный элемент, призванный показать его силу, склонить визави к разумному подчинению. Он говорит о своих славе, победах, готовности убить, так же непринуждённо интегрально в своё сообщение, как поднятая бровь или жест руки — в сообщении Человека. Жалко мало из этого доходит до других видов. Портииды так и не поняли богатства языка его народа. В каждом высказывании Катона свёрнуты саги и эпосы.

Он слышит, как Котт — конечно, подслушивая — слегка хихикает. Она тоже не может понять. У неё в распоряжении ширь целой планеты, но её личный мир слишком маленький.

Вещество Миры содрогается. На мгновение её лицо формируется в её полупрозрачности — какая-то внутренняя структура отбрасывает её тень, как что-то утонувшее под поверхностью. Он ненадолго задерживает взгляд на человеческом лице. Ничего доброго, решает он. Оно исчезает в тот же миг, и слов, которые его переводчик мог бы уловить, нет.

Он снова показывает себя, вспыхивая пятнами светорассеяния у оснований своих боевых конечностей, распуская антенны, семафоря ходильными ногами. Сигналы агрессии и доминирования. По сути — угроза. Угроза, подкреплённая историей войны — его собственной, его линии, его вида. Я буду сражаться. Базовое послание одного стоматопода соседу в споре за нору, ещё до того, как их подтянули по лестнице интеллекта. Я буду сражаться, с подробным перечнем здоровья, силы и воли к бою. Мира, та штука, чьей частью является Мира, стоматоподом никогда не была и не может по-настоящему знать всех глубин его решимости. Но масса её содрогается. Что-то передаётся сквозь все границы вида и планетарного происхождения. На секунду он почти ожидает, что она отпрянет и вернёт отвоёванную землю.

Только вот если нодианская сущность что-то и умеет — так это подражать. Её поблёскивающая поверхность — большие свисающие полотна, скользкое покрытие деревьев, ходуном идущая земля — сходятся в форму, чем-то похожую на его. Она встаёт на дыбы и разводит конечности, исковерканная угроза в его сторону. Изречение, впрочем, довольно точное, так что в этом он читает Я буду сражаться. А позади — тень человеческого облика Миры, в отчаянии, умоляющая, молящая. О пощаде? Или она хочет, чтобы он уничтожил эту мерзость, которой она стала?

Давай, — говорит ему Котт. Мы готовы. Ударь, и мы ударим. Она не сможет сражаться с нами, если ей придётся защищаться ещё и от тебя. Скорее, пока она не стала слишком большой, слишком сильной. Ты понимаешь силу, разве нет?

Подсказка, манипуляция, вворачивание в его мысли. Но это не значит, что она неправа. Он снова берётся за резак. Время разговоров окончено.

Ещё одна короткая вспышка Керн, рваный обрывок. Судя по всему, у остальных из команды дела идут не очень, то есть у Портифабиана и Керн, у трёх умов в одном теле. Катон полагает, что это не его проблема. Его жизнь свелась к этой одной игольчатой точке момента. Он взводит свои боевые конечности, хотя настоящий урон будет нанесён иными средствами. Перед ним студенистое креветочно-подобное тело оседает в лужу, потом снова собирается, яростно рассказывая ему: Я буду сражаться! Я буду сражаться! Его блеклое отражение, требующее собственного уничтожения. Он вполне готов уничтожить что-нибудь — исключительно ради той проявленности, которую это ему даст над этим безумным миром.

Давай! — Котт. Он видит, как маленькое кошко-подобное млекопитающее буквально попадается в нодианскую массу, его тело разбирают на органы и кости, но оно всё равно уговаривает его ударить.

Гротескная дрожь проходит по всей массе нодианской сущности, и она раскрывается, как рана. Там Алис — или её тело. Её глаза смотрят на него, но кто знает, что за ними? Она идёт вперёд, из большой сочащейся глотки, уходящей вглубь пещероподобных недр той штуки, которая и есть Мира. Мира, которая наверняка гниёт по всему, что было умом Алис. Катон знает историю нодианской чумы и того, что она натворила. К чему она может вернуться, если сорвётся с поводка. Как она наверняка и сорвалась. Не столько личность, сколько миропоглощающая болезнь.