Он просто сидит там, на стене. Паук, из тех, каких она знает, только выделанный до тончайшей степени из неорганических материалов. Продукт того рода технологии, что сохранён в их записях, но давно утерян для их мира. Приговор тому, как низко они пали, почти что. Она внезапно приходит от него в ярость. Явиться сюда, явиться с неба. Разозлить грубые силы мира, в тени которых её народ бился поколениями. И к этой обиде добавить оскорбление, стыдить их за то, что они утратили.

Ей приходит дерзкая мысль. Не утратили. У них отняли. Горькая правда, которую Архивисты шепчут. Кем могли бы они стать, если бы им дали расти и процветать без непрестанного гонения? Чем-то лучшим, точно. Не в постоянной войне с окружающим миром. Не в спорадической войне друг с другом — из-за нехватки ресурсов, или потому что их свары развлекали Жизнь, и та подсаживалась смотреть. Не отдавать свою кровь в лесу, не подносить своих детей в попытках выкупить краткие сроки милости. Мескло тошнит. В некоторых поселениях, она знает, люди выдумали истории об ужасных деяниях, будто бы совершённых их предками, чтобы как-то объяснить те гонения, которыми их наказывает мир. Так, оказывается, легче: сказать «мы это заслужили, мы грешники», чем признать, что планета, на которой они живут, безумна и полна ненависти, и мучает их без всякой причины, кроме собственного развлечения. Мескло в это не верит. Самые ранние записи показывают лишь беспрерывную атаку со стороны жестокой вселенной. Неудивительно, что её собственный народ стал горьким и жестоким. Кем мы могли бы стать, если бы не это?

Теперь она видит движение в деревьях, и понимает: вот оно, наконец. Почти что облегчение. Жизнь решила стереть Форд Четырёх Драконов с карты. То ли в назидание какому-то другому поселению, то ли просто потому, что может. Жизнь то тут, то там уничтожает поселение целиком. Охотницы Эллан иногда натыкаются на руины.

— Вы навлекли это на нас, — говорит она пауку. Он остаётся неподвижен и с самого начала переполоха не шевелился. — Вы нас всех погубили.

Она подталкивает его. Паук размером с её голову, из металла и пластика. Чудо. Бесполезное. Он падает с верха стены на дорожку, лежит на спине, ноги согнуты, застыл, мёртв. Она почему-то не удивляется.

В приступе внезапной ярости она поднимает ногу, чтобы наступить на эту штуку. Уничтожить хрупкую куклу, в которую превратился их чудесный гость. Действие, идущее против всех принципов её Ордена, но иногда знание есть проклятие. Иногда можно знать ровно столько, чтобы понять, что потеряно и как искалечена твоя жизнь и вся твоя культура.

Она дрожит, та одна нога всё ещё поднята. В конце концов она заваливается вбок и подхватывается о верх стены. Ставит ногу обратно на дорожку. Может быть, она чему-то научится по этой мёртвой штуке, если переживёт то, что вот-вот случится. Если стены выдержат. Может быть — невозможная мысль! — Инженер Удин сможет разобрать этот маленький манекен и найти какой-нибудь принцип, который его грубые навыки смогут воспроизвести. Она себе врёт. Этого не будет. Части внутри искусственного паука окажутся слишком мелкими и хрупкими, из редких материалов, которых у них нет. Ещё одна коллекция непостижимых реликвий, переходящая в руки Архивистов. А если каким-то образом они и восстановят что-то из чудес внутри, мир придёт и заберёт у них их сокровище, как всегда.

Она смотрит в сторону Жизни, и чувствует такую волну ярости и ненависти оттого, как их заковали на этом мире. Как их сделали мелочными, безобразными и злобными, потому что это форма, в которую мир их вжал. Мы были лучше этого. У неё в записях есть речи первого капитана, Косимир. В начале было такое благородство. Женщина, экипаж — все преданные сохранению и попечению.

— Ну, — произносит жестяной голосок с упавшего паука, — поздравляю, надо полагать, с самообладанием.

Мескло круто разворачивается к нему, и на этот раз она правда собирается на эту чёртову штуку наступить, — но тут он говорит:

— Это мой единственный оставшийся рупор здесь, и тебе придётся меня выслушать.

Она слышала у этих гостей несколько разных голосов. Тот, что казался родным для маленького паучьего автомата, звучал идентично этому, только тон был менее заносчивый и глумливый. С оттенком тревоги и растерянности, что делало его почти человеческим. Этот же — другой голос, надменный, от которого у Мескло скрежещет на зубах. По его словам она понимает, что говорящий даже не здесь. Уничтожить паука — только оцарапать себе обувь его обломками, а говорящему никакого вреда.

— Что вы сделали? — требует она. — Что за «Керн»?

— Я — Керн, — говорит голос. — Или одна из неё. И хотя моя способность разведывать землю с орбиты несовершенна, я вижу большое сосредоточение подвижной биомассы, собирающееся среди деревьев.

У Мескло, по крайней мере, хватает учёности перевести это.

— Жизнь идёт уничтожить нас, наконец-то.

Хотя иногда Жизнь просто хотела уничтожать, в данном случае Форд Четырёх Драконов прекратит существование по причине. Причина — что идиотские диковины со звёзд навлекли на них злое внимание мира.