В-третьих, Котт — один из нескольких интеллектов, работающих на этом экологическом мейнфрейме. Она выставляет себя доступной. Из её намёков, насколько на них можно полагаться, остальные куда менее общительны. Катон мог бы и предпочесть их, но Котт не даёт ему опции выбрать, с кем именно вести дела. Он уже разбирает входящие сигналы и делает кое-какие выводы на тему того, как можно было бы вывернуть права визитов и начать вторгаться на территорию других. А до тех пор — ко всему, что говорит ему Котт, он может относиться только с интенсивным подозрением. Стоматоподы придумали ложь задолго до того, как работа Керн начала колдовать над их генетикой. Линяющий креветка-богомол, засевший в норе, был вполне способен закатить свирепейший показ агрессии — исключительно чтобы прикрыть тот факт, что панцирь у него ещё мягкий. Обман — часть конфликта. Сунь Цзы у стоматоподов пошёл бы на ура, если бы каким-то образом его сочинения к ним просочились. Так что Котт, скорее всего, преувеличивает свою важность — и в отношении Миры, и в отношении своего положения среди своих собратьев.

В-четвёртых, Котт только что применила что-то вроде ядерной опции. Мгновение назад Катон уловил короткий контакт от Керн. Потом — путаный шквал переплетающейся статики, что предполагало, что эти два альтернативных зла борются за доступ к нему. Прямо тогда, вконец разочаровавшись и в этом контрафактном экземпляре Керн, и в том, что бы это ни было, говорящее с ним из леса, он обнаружил, что ему, в общем, всё равно, кто из них победит.

Победила Котт, потому что она снова с ним разговаривает. Многословная, как есть, она уже успела объяснить, что она напроказила, сообщив своим собратьям о присутствии Керн. Собратья, — поясняет она, — куда меньше, чем она, любят Керн. Они в ярости, поднимают свои силы — Катон понимает, что это про наиболее склонные к агрессии элементы экосистемы, чтобы уничтожить всякий след Керн на планете. А это значит, что человеческой общине в стенах поселения сейчас предстоит хорошая мясорубка.

У Катона был момент, когда он подумал развернуться и принять в этом участие, потому что там по крайней мере обещают физические мишени. Бой, где его пушки и клешни могут исполнить своё изначальное предназначение. Он не настолько прост, но и его нейрология награждает эндокринным вознаграждением за то, чтобы как следует вмазать чему-нибудь, а его личная история построена вокруг максимизации именно этого состояния награды. Катон рос среди сегмента популяции своего вида, который был одновременно и ультратрадиционалистичен, и звездолётен. Того самого сегмента, что оказался вовлечён в Эскалацию — событий, в центре которых был сам Катон. Он рос на историях о Правильном Поведении Воина, которые часто рассказывали о героических стоматоподах, сражавшихся с превосходящими силами противника, пуская в дело и хитрость, и силу, чтобы победить. Или, как вариант, погибнуть, но доблестно, сражаясь с чудовищными кракенами, рыбами и китами. И, прежде всего, с другими стоматоподами. Перекошенная культурная нарратива, ставящая воинствующего бойца на подводный пьедестал и опускающая илистую завесу на нюансы истории и на последствия жестокости. Вот в такой идеологический мир Катон и вылупился, и научился ему на бардических танцах старейшин, и безоговорочно им поверил. Уклад жизни, который был неизбежно под угрозой от Портиид и Людей и всех прочих штук, что они склеили вместе, чтобы соорудить свою странную ракушечно-налипшую цивилизацию. Вся жизнь Катона, вплоть до Эскалации, была пропитана традицией — попыткой его народа сохранить свой драчливый уклад перед лицом всё расширяющихся космических горизонтов.

Здешний мир ему подходит. Что нехорошо. И о самом мире, и о его собственной природе это говорит не в лучшую сторону. Но он мог бы потеряться в таком месте. Забыть Керн, забыть Панвидовое сообщество. Стать одиноким варварским военачальником, собрать клан людей или армию чудовищ. Просто… прожить жизнь, которую его предки бы одобрили, и надеяться, что самовосстановление его транспортного скафандра выдержит нагрузки боя. Или уйти в моря, которые, надо полагать, точно такой же парад насилия и распри, и по-настоящему вернуться к тому первобытному укладу. Нора, охота, стремительность точно поставленного удара, и удовлетворение от него. Какая-то часть его тоскует ровно об этом, и не больше.

Ничего из всего этого нам не предназначалось, — думает он. И знает: это в нём говорит воспитание, которое приняло жизнеулучшающие новшества портиид с ворчливой неохотой. Но приняло, — потому что иначе кем бы они были, как не грустными мелкими реконструкторами, всё ещё пытающимися делать вид, что мир не изменился?

Вот он и добрался туда, где Мира. Или до того места, которое и есть Мира. Оно выросло с тех пор, как съело Алис? Да, и его глаза могут измерить окружность этого сектора, так что при небольших математических выкладках в уме он мог бы сказать вам примерно, насколько больше мира Мира поглотила с момента Алис.