В общей сложности свыше двухсот тысяч стоматоподов, из миллионов на Мире Керн, погрузились на большой корабль осьминожьей постройки — с фабрикаторами, заводскими модулями и биоинженерными строительными дронами. Они отправились в звёздную систему с полудюжиной планет — и построили собственную космическую цивилизацию. Построили по образу феодальных политических единиц, которыми они наслаждались на мелководных шельфах Мира Керн, только с космическими кораблями, орбитальными станциями и современным оружием. У них не было намерения интегрироваться в более широкую панвидовую культуру. Некоторые даже носились с идеями явиться однажды с огромной армадой, ощетинившейся передовым оружием, — чтобы всех остальных подчинить. Большинство, как Катон, были просто там, чтобы жить так, как жили всегда, с достаточным уровнем технологии, чтобы никто не смог влезть и вмешаться.

Они застолбили территориальные притязания на орбитальные дуги той или иной планеты. Они строили свои жилища и корабли, а те из них, что были склонны к механике, конструировали новое оружие, использующее новшества, унаследованные от соседей. Остальные Панвидовые их не трогали, как и договаривались. До поры до времени.

Катон помнит те годы. Несмотря ни на что, они окрашены дрожью и молнией. Он помнит время, когда корабль, которым он командовал, был не разведывательным судном «Диссентер», а стремительным и беспощадным боевым кораблём, имя которого отсылало к тем оттенкам света и огня, для которых у Людей нет слов. Он помнит, как с воем врывался в вызов из пустоты, разметая перед собой своих врагов. Врагов? Даже не так. Просто своею родню, собравшуюся под другое знамя. Живущую над другой планетой, в той же системе. Но само их присутствие было брошенной ему перчаткой, и его существование было тем же для них. Это ведь и был тот уклад жизни, который они пытались сохранить. Не мир и приятие, которые так любили портииды, а вот эта битва, это испытание, эта распря. Каждая община против каждой другой, постоянный манёвр туда и обратно. Показ и угроза, натиск, отступление, обман и стратегия. Они же, в конце концов, были воинской породой. Вот для этого жизнь и была. И насколько лучше, вместо того чтобы полагаться только на клешню и панцирь, иметь всю чудесную технологию, нависающую за каждым ультиматумом и каждым требованием.

Первое десятилетие они держали между собой хрупкое равновесие. Они действительно воссоздали жизнь прошлого — инструментами будущего. Но инструменты были слишком хороши. Была утрачена та близость прежнего, когда собственное тело — и защита, и оружие, и язык. Утрачена и непосредственность последствий, уже не такая нутряная, просто нажать на спуск. А потом пришла Эскалация. Катон помнит. После многих лет попыток закопать в себе понимание, что если они не пользуются этими новыми инструментами в полную силу, они просто играются. Даже когда они расширили свои ритуалы до целой звёздной системы, это всё оставалось праздными играми, пока они себя сдерживали.

Катон помнит, и от этого ёжится. Свёртывается в позе стыда и скорби. И всё же помнит, что тогда это было славно. Вот в чём настоящий ужас. Не просто то, что творилось, а то, как это ощущалось. Как хорошо это ощущалось — быть лучшим. Принимать вызов от всех и каждого, свой корабль против кораблей соперников. Впитывать восхищение, встроенное во взрывную детонацию. В космосе не слышимую, но у него в любом случае нет настоящих отношений со звуком. Вместо этого сенсоры его корабля ублажали его глаза цветами смерти, и он ликовал. За несколько горьких, чудесных лет он жил на самой бритвенной кромке доблести и упивался своим мастерством войны.

Когда портииды наконец прибыли разбираться, стоматоподов в живых оставалось семьдесят два, и некоторые из них уже начинали понимать, что зашли в своих военных играх слишком далеко. Катон помнит. Не как кошмар. Вот в чём настоящий ужас. Это было как пробуждение от самого совершенного сна.

Алис теперь делает шаг в его зону поражения, тот сектор, в котором он обязан утверждать своё доминирование, если хочет его сохранить. Она уже делала это, и он бы её тогда убил, если бы под рукой не было корабля, чтобы реконструировать содержимое её грудной клетки. Его право, как капитана. Его способ обозначить, кто здесь командует. Будь она другим стоматоподом, она приняла бы удар на панцирь, на тяжёлый щит хвостового сегмента, и выжила бы, вразумлённая. Но она была Человеком, и хрупкой, значит, должна знать своё место. Она не менее хрупка сейчас, даже если то, что у неё в голове, уже не Алис. Ударить. Ударить и убить, а потом навести резак на остальную живую массу. Конец Алис, конец Мире, конец его проблемам, его доминирование установлено. Лисий голос мира мерцает у него в глазах, говоря ему: Дерись, дерись, дерись! Ему брошен вызов, а альтернатива драться только одна.

Только вот он видел цену драки. Самый горький из всех уроков — что иногда победа хуже.

17.7

Летающее насекомоподобное существо взмыло некоторое время назад. Забрало их Неминуемое Пламя и отбыло — так, что нельзя было ему помешать. Тогда Мескло это даже устраивало. Теперь же что-то произошло. Жизнь всколыхнулась так, как она никогда прежде не слышала. И какое-то слово — имя? — вой из недр мира.

— Что это? — требует она у паучьей фигуры, единственного, на ком ей осталось выместить всё то, что она не смогла сказать этим гостям. — Что это значит? «Керн»?