Мира умирает — потому что дикий азарт того, чему она принадлежит частью, вытесняет её собою. Она всё это объясняет Алис, сидя внутри выдуманного чаепития, которое она устроила в сердце собора, каким и является она сама. Мира, уникальная, экспериментальная, умрёт, зная, что она выпустила ужасающее чудовище в этот столь же ужасающий мир, и что чудовище будет ею самой. Её истинной природой, которая поглощает и уничтожает и не знает ни границ, ни причин остановиться. Той штукой, которая, как ей думалось, была в её природе излечена, а на самом деле лишь выжидала своего часа.

Она может рассказывать это Алис совершенно спокойно, за чашкой чая, как они и сидят, пока война идёт снаружи. Ни грома орудий, ни бомб, ни криков, но она их всё равно слышит.

— Я всего лишь хотела, — говорит она Алис, — быть собой. Я думала, при всей моей сложности, я могу быть кем-то своим. Я так много других «я» проживала. Уж наверно, я могу произвести особого человека. Настоящую я, а не просто подобие кого-то другого. Мне хотелось быть настоящей.

— Ты настоящая, — говорит Алис. — Ты настоящая для меня.

Мире хочется плакать. Она не может, но само хотение относится к тому индивиду, который она есть. Это не то, о чём подумала бы большая хаотическая масса перемешанных воспоминаний.

— У меня тысяча родителей, или ни одного, — говорит Мира. — Я — как то чудовище, сделанное учёным, новое существо, приведённое в мир. Только я — учёный, созданный чудовищем. А теперь чудовище забыло, зачем меня хотело, и я не могу продержаться. Все эти другие жизни во мне сохранены, но саму себя я забуду. А потом я положу конец миру, если он не положит конца мне. Прости, Алис.

— Мы можем тебя спасти, — говорит ей Алис. — Ты сказала… во мне есть часть твоего вещества, у меня в мозгу. Ты сказала…

— Есть одно, о чём мне надо тебя попросить, — говорит Мира. — Но это не для того, чтобы спасти эту меня, эту Миру. Я не могу этого сделать, и одновременно пребывать в войне. У меня просто не осталось на это сосредоточенности. Но я могу передать что-то — той мне, что в тебе. Что-то ценное.

— Передай мне себя, — настаивает Алис.

— Места нет, — говорит ей Мира. — И я уже не имею достаточно твёрдого представления о том, где кончается моя самость и начинается безумие. Но я могу передать тебе кое-что, чему не следует уйти вместе со мной. А потом… мне надо попросить тебя об одном одолжении. Пока не поздно.

Она говорит Алис — что, — и Алис не соглашается. Клянётся, что не станет. Приходит в ярость на Миру за одну эту просьбу. Но после этого Мира отступает и отступает вглубь себя, инкапсулируя свой разум внутри разбухающего тела, и ждёт того момента, когда физическое большинство забудет, что тут вообще когда-либо была личность по имени Мира, подавляя её.

Мира умрёт, — не самоубийством, но всё же своей рукой. Если только внешние события не вмешаются в это дело и не отнимут у неё эту привилегию. За её границами появляется Катон.

17.4

Сущность, разговаривающая с Катоном, для него звучит очень похоже на Керн — снисходительно, и явно уверенная, что он не сообразит, что она смотрит на него сверху вниз. Переводческий узел, который выдала ему Керн, вероятно, лучше, чем задумывала его создательница, потому что превосходящий, подзадоривающий тон этого интеллекта по имени Котт слышен вполне отчётливо, ровно как в своё время и у самой Керн. Главное различие в том, что основной мотив у Керн — она слишком занята важными делами, чтобы тратить своё драгоценное время на объяснения ему; а эта Котт явно уверена, что может обмотать его словесной паутиной и заставить сделать то, что ей нужно, так, чтобы он и не сообразил, что им манипулируют.

Что же Катон, на этот момент, вывел о своём текущем положении? Во-первых, он крайне уязвим. Керн ему может и не нравиться, но эта древняя человек-ставшая-виртуальным-интеллектом абсолютно его спасательный трос обратно к чему-либо близкому к цивилизации, и теперь его от неё отсекли. Внушительный подвиг. Сама Керн, несомненно, до последнего настаивала бы, что этого не могло бы быть, вплоть до того момента, когда её присутствие в его сенсорных центрах заменила её соперница. Пункт два: эта Котт — тоже древний человек, ставший бесплотным присутствием. Только вместо того чтобы работать с системы, эффективно построенной из биологических и неорганических компонентов, она каким-то образом присутствует по всему миру вокруг него. При прочих равных, стало быть, Керн сильнее. Но у Котт для дела в наличии несравнимо больше веса, и она вытеснила Керн из контакта. Оценка, которую Катон вполне квалифицирован дать, с учётом статуса его собственного вида как маленького морского обитателя, регулярно бьющего далеко выше своей весовой категории. Но иногда другая рыба просто слишком большая. Есть проблемы, разрешимые ударом, а есть и другие.