Пока Пил вращался теперь вокруг центра главной командной комнаты миссии перед своей аудиторией, величаво указуя на дисплеи, Котт наблюдала, как Дорчесон, Милнер и Хартманд вбирают в себя ужас, разворачивающийся на экранах.

По задумке все должно было работать как умеренная петля обратной связи между «Панкреатором» и планетой. Сконструированный микробиом мира под ними раскатывал бы свои стремительные перемены по поверхности шара, отчитываясь перед Домусом в каждой точке. А затем Домус — или кто-то из экипажа — подсказывал бы и запускал все новые и новые слои биохимического терраформирования в реальном времени. Беря ту эволюцию, на какую были способны микроорганизмы, и силком протаскивая ее сквозь стадию за стадией, пока не удастся перейти к многоклеточному, к видимому. Засевая заново плодородный мир растениями и животными из генетических банков данных Земли. Не то чтобы они хоть раз забирались так высоко по лестнице, прежде чем все разваливалось.

То, как оно работало сейчас — судя по паноптикуму дисплеев вокруг них, — показывало, что вместо чинного и размеренного танца биохимических взаимодействий вышел мош-пит. Их тщательно возделанный микробиом бился в пароксизмах самоэволюции сверх всякой способности Домуса его обуздать. Не одна тщательно спланированная стадия за другой, а тысяча разных экспериментов, расцветающих, гибнущих и взаимодействующих по всей поверхности. Лишайниковые цветения размером с целые страны расползались и увядали. Моря мутнели непрозрачной псевдоводорослевой массой, что пожирала сама себя, а потом возвращалась к жизни в худших и более странных формах. Грибковая ползучая поросль прожорливого, ненаправленного безумия схватывалась сама с собою в бесчувственной мутагенной ярости.

Два робота, которых привел Хартманд, шагнули разом вперед — будто Хартманд отдал свои непроизвольные мышечные рефлексы на аутсорс.

— Кен, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Что. Ты. К черту. Натворил?

Яркие глаза Пила сверкнули на них, как маяк, когда он развернулся обратно.

— Как тебе интерьерчик? — сказал он, размахивая руками. Имея в виду дисплеи, что больше не показывали спокойных синих и зеленых тонов, задуманных Милнером для счастливых времен, а являли буйство синяковых цветов. Даже не осиные желтизны и убийственные красноты, к которым они привыкли по частичным крахам, а целую свирепую радугу оттенков. Распад. Смерть. Рождение. Необузданный биологический хаос в планетарном масштабе.

— Тут идет какой-то каскад петель обратной связи. — Дорчесон переваривала цифры. — Просто… эту мы могли бы спасти. Я возвращала ее под контроль. — Ни то ни другое не было правдой, но кто бы теперь ей возразил, когда Пил так всеобъемлюще все запорол? — Как ты вообще… — Она вывела алгоритмическую сводку планетарных индикаторов, совокупную картину геохимии под ними. Цифры плясали так быстро, как только позволяло время отклика системы. Даже не двигаясь в сколько-нибудь связном направлении — даже стремительный упадок был бы понятен, — а просто мечась как попало, дико и одичало.

Научной хватки у Котт хватало, чтобы прочесть результаты, но она не могла взять в толк, что именно Пил сделал, чтобы это учинить. Честно говоря, бритва Оккама подсказывала, что он оставил планету в покое и просто взломал дисплеи; сделать это было проще, чем и вправду угробить проект так всеобъемлюще.

Дорчесон рухнула в кресло и принялась за работу. Она была, пожалуй, самой несносной из коллег Котт — даже больше, чем Хартманд, который умел включать обаяние, какого у Дорчесон попросту не было. Свое поле она, впрочем, знала. Невдохновенная и плетущаяся, но азы схватывала. Прямо сейчас она подключилась к каждой из своей тысячи геостанций внизу и принялась выстраивать новый химический баланс. Токсичный, видела Котт. Пил спустил сотню миллиардов вышедших из-под контроля микробов на их бедную, измученную планету. Дорчесон превращала весь шар в газовую камеру, чтобы от них избавиться. Что останется после этого? Ничего, чем они могли бы воспользоваться. Дорчесон не столько спасала проект, сколько торопила его кончину, чтобы можно было начать заново, не теряя времени.

Роботы снова двинулись, протопали и встали по обе стороны от люльки Пила. Это была, поняла Котт, точка невозврата. Хартманда поимели Керн там, на Земле, и проект здесь, снаружи, а теперь и его же коллега. Из этих троих Пил был единственной досадой, с которой он и вправду мог что-то сделать. Их пятерка вот-вот должна была стать пантеоном из четверых.