— Эштон, тебе Редж оставил, — сказала мама, протягивая бумагу. Я распечатал конверт, и сердце ударилось о ребра, я почувствовал, как внутри все горит от гнева и злости. — Представляешь. Он заезжал сегодня и… Сообщил, что лекарь их семьи по старой дружбе заедет осмотреть меня. Хорошо, что у тебя остался такой верный друг, — прохрипела мама, прижимая к губам платок. Она выглядела бледной, под глазами залегли темные круги.

В душе все ныло от вида мамы, горело от письма Реджинальда… Боги… Сколько же мерзости он излил в этом клочке бумаги.

Он называл Амелию глупой толстушкой… Писал такие гадости, что внутри все переворачивалось. Я был рад, что Редж оплатил лекаря, но… Какой ценой? Мне было стыдно и тошно от самого себя.

Лекарь осмотрел маму, оставил лекарства. И сразу, как только он вышел, я отправился к другу… к бывшему другу.

Редж сидел на крыльце под зонтиком. Он боялся солнца, ведь оно лишило бы его того бледного аристократичного вида, к которому он стремился.

— А вот и наш сердцеед! Ну как тебе трогать толстые потные руки? — хихикнул он. Первым делом я кинул ему письмо в лицо, он дернулся, но не успел ничего понять…

Мой кулак врезался ему в челюсть. Редж отлетел к стене, зажимая разбитую губу.

— Сдурел! — зарычал он, но я припечатал его к земле, нависая сверху. Редж застыл, его глаза были выпучены, а он весь трясся от страха. — Эштон…

— Никогда не говори так об Амелии, — рыкнул я.

— Это же спор… весело…

— Это не весело, Редж. Оскорблять девушку, писать все эти… гадости. Это отвратительно! Понял меня?

Редж кивнул, и я ослабил хватку, но все еще держал его за ворот.

— Я… Я люблю ее. И я женюсь на ней. Так что… Спор… Это все впустую. Я благодарен тебе за помощь моей маме. Но… Забудь о споре. Он ничего для меня не значит, и любое оскорбление в адрес Амелии я буду воспринимать как оскорбление в адрес моей будущей жены.

— Хорошо, Эштон… — промямлил Редж. — Хорошо…

Я отпустил его, развернулся и пошел прочь. Кулак саднило от удара, но в душе появился покой.

Мне даже показалось, что в моей жизни что-то налаживается. Какая-то светлая полоса… Вся эта ситуация со спором была решена, маме оказали помощь, и Амелия… Она ничего не узнала. Она была нежной и ранимой, и я не хотел, чтобы она узнала. Но, должно быть, я слишком много хотел. Я слишком переоценил благородство Тирса. То, что он не потребовал деньги за лечение моей матери, — надо было посильнее расквасить ему лицо. Редж был тем еще придурком и прощать мне этот спор не собирался. Он взял письмо, которое сам же и написал, и отправил его отцу Амелии.

Я был придурком. Мне было семнадцать, но это не оправдание. Я впервые влюбился, но это тоже не оправдание. Когда я соглашался, я хотел помочь матери. Но увы… И это мне не оправдание. Нет оправдания тому, что я согласился на этот спор. Нет оправдания тому, какую боль я причинил Амелии. Нет оправдания тому, что я промолчал и не рассказал ей все сам. И даже то, что я боялся ее потерять больше всего на свете, — это мне не оправдание.

Я совершил ошибку и поплатился за нее, но еще хуже, что за нее поплатилась Амелия. Я никогда не забуду день, когда она пришла вся в слезах. Когда из ее взгляда пропало восхищение, когда еще вчера я мог взять ее ладонь, а уже сегодня мне не было позволено касаться ее.

Кембелл прочитал письмо. Мне страшно было даже представить, что он сказал тогда Амелии, чтобы она так возненавидела меня. В этом письме не было ни строчки от меня. Это было письмо Тирса… Но по нему было понятно, что я заключил с ним тот дурацкий спор. И все слова — НЕ МОИ СЛОВА! Все это воспринималось так, словно я был согласен.

Я хотел доказать обратное, пытался ее остановить, объяснить ей. Но она не желала меня слушать. Она меня ненавидела… Она даже видеть меня больше не хотела. До моего отправления в армию оставалось несколько дней. И я решил, что все исправлю. Что время еще есть. Что Амелия остынет, выслушает меня, что она все поймет… Я ждал ее на следующий день, на нашем месте.

Стоял на берегу нашей речки, глядя на мутную воду. Небо затянуло тучами, и с каждой минутой темнело все больше. Первые капли дождя упали на лицо — холодные, как та вода, из которой я когда-то вытащил ее. Я ждал. Смотрел на тропинку, по которой она всегда приходила. Но ее не было.

Дождь усиливался, превращаясь в настоящий ливень. Вода хлестала по лицу, заливала глаза, но я не уходил. Я стоял и смотрел на пустую тропинку, чувствуя, как внутри что-то обрывается с каждой минутой. Она не придет. Она больше никогда не придет сюда. Не будет смеяться, не будет смотреть на меня своими удивительными глазами, не будет вкладывать свою ладонь в мою.

Я простоял там, пока не промок до нитки и не продрог до костей. А потом, когда надежда окончательно умерла, я развернулся и пошел к ее дому. Я знал, что это безумно, знал, что ее отец вышвырнет меня, но я… я должен был попытаться.

Я пришел мокрый под ее окно, набрал камней и стал их бросать.

— Ты что здесь забыл, щенок? — рявкнул ее отец. Он не вышел, стоял на пороге дома под навесом, пока я, мокрый, стоял на улице под ливнем.

— Я пришел к Амелии…