Отец абсолютно опустился… Опустился даже до того, что ударил мать. Я помнил тот вечер особенно отчетливо. Я стоял в дверях гостиной и видел, как отец, пьяный и злой, замахнулся на мать. Его рука опустилась, и я услышал глухой удар, а следом — ее сдавленный вскрик. Внутри меня что-то оборвалось. Годами мать просила меня не лезть в ее разборки с отцом. Они кричали, она плакала, а я… я был мальчишкой и должен был молчать. Но он не позволял себе ее бить. Это стало последней каплей для меня.

Я кинулся на отца, вцепился в его плечи, отшвырнул от матери. Мы покатились по полу — я, мальчишка, против взрослого мужчины, но во мне горел огонь, который делал меня сильнее. Я ударил его, еще раз, чувствуя, как кулак встречается с его скулой, как хрустит что-то под моими пальцами.

— Ты не посмеешь поднимать на нее руку! — закричал я, и мой голос сорвался на рык.

Отец попытался ответить, но я был быстрее, я был злее. Я вцепился в его камзол и занес кулак для нового удара, но вдруг чьи-то руки обхватили меня сзади — мягкие, дрожащие, но такие теплые.

— Эштон, прекрати! — услышал я голос матери. — Прекрати, прошу тебя!

Она стояла между мной и отцом. Ее глаза были полны слез, а на щеке уже начинал проступать синяк. Но она смотрела на меня с такой мольбой, с такой болью, что я… я остановился. Я не хотел причинять ей еще больше боли.

— Он не стоит этого, — прошептала она, а потом сделала шаг и прижала меня к себе. — Не стоит, слышишь?

Я стоял, тяжело дыша, чувствуя, как дрожат руки, как внутри все еще бушует пламя, но я позволил ей удержать меня. Она гладила мои волосы, как в детстве, и шептала что-то успокаивающее, пока отец поднимался на ноги. Он смотрел на нас с такой растерянностью, словно совершенно забыл, что только что произошло. Мама повернулась к нему:

— Все… Уходи.

— Лили…

— Конец! С меня хватит.

Тогда я видел отца последний раз. Я не подозревал этого… Но тот шатающийся мужчина с пузом, красным лицом и кровью… Это было последнее воспоминание о моем отце.

— Прости, — сказал он, а потом развернулся и на шатающихся ногах вышел, даже не закрыв за собой дверь.

Он исчез. Просто ушел и больше не вернулся. И, наверное, так было лучше для всех. Мы остались вдвоем — я и мама. Мне кажется, она верила, что он вернется, а я… Я не верил. Наверное, мама до конца своей жизни верила, что он исправится и что семья — это главный смысл. А я знал… Что моего отца больше нет. Даже если он жив, это уже никогда не будет он.

Я был прав.

Вместо отца нам пришло письмо. Требование покинуть наш семейный особняк. Многие столетия он принадлежал нашей семье, но отец… Он выставил его на продажу, чтобы покрыть долги. В письме было указано, что он оставил нам кусок земли, а именно маленький домик, который раньше принадлежал прислуге.

— Зато не будет долгов, — прохрипела мама.

С тех пор как отец ушел, она часто болела. Не знаю, что подорвало ее здоровье так сильно — наверное, грусть и боль. Потеря человека, которого она любила. Хотя… мы потеряли его уже давно.

Покидать дом, в котором я провел все детство, было сложно и больно. Последний раз пройтись по комнате. Попрощаться с кухаркой, которая теперь уезжала на другое место службы. Последний раз сорвать яблоко. Мы остались жить совсем рядом, но наш дом больше не был нашим. Я старался не унывать. Большая часть прислуги давно была распущена. Мы привыкли обходиться без нее… Так что больше мы все же теряли стены.

Поиск новых хозяев мог занять время, и как бы ни было больно покидать родимый дом, больше меня волновало здоровье мамы. Мама кашляла. Сначала я думал, это просто простуда. Но кашель не проходил, а становился только глубже и более хриплым. Я заваривал ей чаи с травами, которые сам собирал в лесу, но они почти не помогали. Мама много спала. Я входил в ее комнату и видел, как она лежит, укутавшись в старый плед, такая бледная, что почти сливалась с подушкой.

Но когда она просыпалась и видела меня, в ее глазах загорался тот самый свет, который я запомнил с детства. Она всегда улыбалась мне, даже когда ей было очень плохо.

— Не смотри на меня так, — говорила она, протягивая ко мне руку. — Я скоро поправлюсь. Ты только не переживай, слышишь?

Я садился на край ее кровати и брал ее ладонь в свою. Ее пальцы были такими худыми и холодными, что у меня сжималось сердце. Но я кивал и улыбался в ответ, чтобы она не видела моего страха.

— Скорее бы я уже ушел на фронт… Тогда появится жалованье на лекарей, на отвары, на жизнь, достойную тебя. Я верну титул, мам, и наш дом, и прислугу, и ты будешь еще сиять в высшем свете.

— Ты хороший сын, Эштон, — тихо говорила она, поправляя мои волосы. — Ты вырастешь и станешь великим генералом-драконом, я знаю. Я точно в этом уверена.