— Ведь под прицелом оказались мои родные тетушки и дядюшки, кузины и кузены. Те самые друзья, с которыми я росла бок о бок, и старшие, что денно и нощно опекали меня. Те добродушные, приветливые люди, с которыми мы то и дело пересекаемся на раутах и благотворительных вечерах. Все они — неотъемлемая часть моего детства, они щедро одарили меня теплом, став фундаментом моего взросления и вместилищем самых светлых, сокровенных воспоминаний…

— К тому же их хлебные закрома сколочены отнюдь не разбоем. Да и те оправдания, что они приводят, звучат вполне логично и обоснованно.

— Взять их на мушку и хладнокровно, своими руками лишить части законного богатства… У меня банально не поднимается рука. По крайней мере, сейчас.

Выдавая эту пламенную тираду, Одри сама не заметила, как повысила голос, словно отчаянно скрещивая клинки в споре с невидимым оппонентом.

В ту же секунду спохватившись и осознав свою легкую потерю самообладания, она провалилась в звенящее молчание на пару ударов сердца, после чего продолжила:

— А потому я жажду докопаться до собственной сути. Сорвать с себя эту приторную маску благодушия и, оказавшись под прицелом чужих взоров, выпотрошить ответ: чего же я хочу на самом деле? Были ли мои былые порывы лишь слепым безрассудством, сладкой ложью, наивной блажью или же подлинным, неистребимым велением души?

Дойдя до этой мысли, «Справедливость» Одри внезапно издала тихий смешок:

— И пусть окончательный вердикт еще не вынесен, сама попытка докопаться до истины принесла весьма занятные, неожиданные плоды.

— Раньше я свято верила, что неукоснительно блюду ту самую золотую заповедь: «ты лишь отыгрываешь роль». Но теперь кристально ясно вижу, что едва не сорвалась в пропасть и не потонула в этом спектакле с головой.

— В отличие от адептов иных стезей, вынужденных напяливать на себя чужие личины и примерять чуждые ремесла, отыгрыш «Зрителя» намертво, неразрывно сплетен с повседневной рутиной. Грань порой истончается до полной невидимости.

— Взять хотя бы самый банальный пример: кто из нас не грезит о всеобщем обожании? Ведомая этой жаждой, я виртуозно меняла маски, пуская в ход арсенал «Зрителя», чтобы лепить из себя идеальный образ, безупречно отвечающий чаяниям собеседника. И когда подобное жонглирование личинами входит в привычку, когда ты проделываешь этот фокус с каждой встречной душой — ты незаметно проваливаешься в пучину своего амплуа, рискуя напрочь потерять истинное «я».

Клейн едва уловимо кивнул:

— Поистине бесценное озарение.

При этом он благоразумно не стал препарировать предыдущие излияния мисс «Справедливости».

Пробарахтавшись в задумчивом безмолвии какое-то время, Одри неспешно продолжила:

— За эти дни я заново проштудировала ту самую агентурную сводку по Восточному району, которую батюшка заказывал в свое время. И многие вещи открылись мне совершенно в ином, куда более леденящем свете.

— Даже до того, как прогремели первые выстрелы, прорва бедняков, работяг и крестьян тянула точно такую же беспросветную, каторжную лямку, денно и нощно гния в тисках голода и лишений. Спору нет, поправки к Закону о бедных, жесткие лимиты рабочих смен и борьба с удушливым смогом слегка подсластили пилюлю, вот только это капля в море…

— Когда эта кровавая мясорубка наконец стихнет, и если… если мы всё же сумеем переломить хребет надвигающемуся Апокалипсису, не пойдет ли весь этот кошмар на новый виток?

Под занавес этой тирады Одри добела прикусила губы, провалившись в свинцовое оцепенение.

Безошибочно считав эту глухую растерянность и душевные метания, Клейн тщательно взвесил слова. Благоразумно утаив собственный вердикт, юноша проронила низким, вибрирующим баритоном:

— Эти зубодробительные вопросы, равно как и ваши подлинные, сокровенные чаяния, не терпят чужих подсказок. Искать на них ответы вам предстоит самой, и никто другой эту лямку за вас не потянет.

— Могу подкинуть лишь пару дельных советов: выберитесь в поля, узрите своими глазами крестьян, гнущих спины до седьмого пота. Наведайтесь в цеха, взгляните на изможденных работяг. С головой нырните в изнанку Восточного района, прочувствуйте это на собственной шкуре. А затем — запритесь в библиотеке и дотошно прочешите старые газетные подшивки вкупе с историческими талмудами.

Внимая каждому слову с пугающей сосредоточенностью, Одри ответила тяжелым, полным решимости кивком:

— Я всенепременно попробую.

С этими словами девушка грациозно поднялась на ноги и отвесила изящный поклон в сторону пустого места во главе изъеденного патиной длинного стола. И пускай господин «Шут» уже покинул чертоги, Одри была железобетонно уверена, что всевидящее око Владыки по-прежнему обращено к ним.

Юная аристократка уже изготовилась к тому, что господин «Шут» низвергнет её обратно в материальную реальность, как вдруг «Мир» Герман Воробей разорвал тишину:

— Погодите.

— Слушаю? — с легким недоумением в голосе отозвалась «Справедливость» Одри.

Клейн, не сводя с нее тяжелого взгляда, силой мысли соткал из пустоты лист бумаги: