Обыватели, выстроившись в несколько понурых шеренг, покорно, шаг за шагом продвигались вперед. Из рук суетящихся клерков Лоэнского фонда помощи малоимущим они принимали свои жалкие пайки: хлеб, сушеные грибы да цукаты.

Эта река людского горя брала начало у самых церковных дверей, тянулась через всю площадь и закладывала добрый пяток петель. Куда ни кинь взгляд — всё тонуло в густом, беспросветном море голов.

Одри, возвышаясь на ступенях аккурат за спиной Мелиссы, безмолвно созерцала эту леденящую душу панораму, впитывая каждую каплю развернувшейся перед ней трагедии.

Её взор безошибочно выхватывал изможденные, желчные лица горожан, в чьих глазах полыхала первобытная, животная тоска. Она видела матерей, судорожно баюкающих на груди младенцев и затравленно, с отчаянием косящихся на бесконечную, словно застывшую очередь. Попадались и те, кто еще вчера щеголял достатком: мужчины в строгих, пускай и помятых костюмах, дамы в некогда элегантных длинных платьях. Эти бедолаги наглухо надвигали шляпы на глаза или прятались за густыми вуалями, до смерти боясь, что кто-то из знакомых распознает их в этом унизительном строю.

Нет-нет да и находились отчаявшиеся смельчаки, порывавшиеся плюнуть на порядок и пролезть без очереди. Таких ушлых бедолаг дежурящие в оцеплении пасторы вкупе с констеблями безжалостно брали за шкирку и под белы рученьки вышвыривали в самый хвост.

Пайки разлетались один за другим, а громоздящиеся за длинными столами пухлые мешки стремительно, неумолимо оседали, превращаясь в пустую, жалкую мешковину.

И вот наступил тот самый роковой миг: съестные припасы иссякли до последней крошки. Вот только исполинская, змеящаяся очередь поредела дай бог наполовину.

Те несчастные, кому так и не досталось вожделенной подачки, не в силах были сдержать проступившую на лицах горькую смесь свинцового разочарования, глухой безнадеги, щемящей обиды и немых, отчаянных мольб. Впрочем, никто не бунтовал и не рвал глотки в истерике. Толпа лишь покорно, словно сломанные заводные куклы, развернулась и деревянным шагом поплелась к другим точкам раздачи.

За минувшие месяц-другой эти люди хлебнули подобного горя сполна, намертво усвоив железобетонную истину: любые приступы ярости — это лишь бездарное транжирство тех крох энергии, что еще теплились в их истощенных телах. Сорвись они в истерику — и им банально не хватит сил дотащиться до соседнего приюта или лавки с дешевой снедью.

И теперь они брели прочь с площади, с абсолютно окаменевшими физиономиями и остекленевшими, безжизненными глазами, до боли напоминая бредущие в никуда стаи ходячих мертвецов.

И в этом сюрреалистичном потоке одна из тех самых матерей, намертво стискивающая в объятиях ребенка, внезапно пошатнулась и, не удержавшись на ногах, грузно рухнула прямо на брусчатку.

Зажатый в её руках малыш тотчас же зашелся в истошном, надрывном реве, в котором сквозила пронзительная, неподдельная боль от удара.

Захлебываясь слезами и судорожно икая, кроха жалобно пролепетал:

— Мамочка, я так кушать хочу…

— Потерпи, родной, сейчас всё будет, вот-вот покушаем. На площади Памяти точно дают хлебушек… — женщина торопливо подхватила чадо на руки, суетливо поглаживая его по сгорбленной спинке. Сквозь эти отчаянные уговоры по её изможденным щекам градом покатились горькие слезы.

Воочию узрев эту рвущую сердце сцену, Одри уже было приоткрыла рот, порываясь вмешаться, как вдруг заметила, что Мелисса сноровисто выудила из скрытого под столом деревянного ящика сверток со снедью и пулей метнулась к несчастным.

— Ох, я тут совсем закрутилась и не заметила, вот, держите, осталась еще одна порция… — Мелисса мягко опустилась на корточки, всучив женщине вожделенный хлеб, грибы да цукаты. Девушка проронила эти слова едва слышным, конспиративным шепотом, до смерти боясь спровоцировать кровавую свалку среди снующих вокруг голодающих.

На самом-то деле, эти жалкие остатки предназначались исключительно для самих клерков фонда, денно и нощно рвущих жилы на раздаче. И та самая порция, которую Мелисса сейчас без малейших колебаний отдала, по праву принадлежала ей самой.

Женщина, дрожащими руками приняв подношение и торопливо передавая его чаду, принялась безостановочно, словно в бреду, причитать:

— Спасительница вы наша, спасибо, век не забуду…

Ребенок же, намертво вцепившись в спасительную еду, звонко, по-детски подхватил следом за матерью:

— Спасибо, спасибо вам…

Одри на чистых инстинктах стрельнула глазами по сторонам. Девушка безошибочно подметила, что дежурившие здесь пасторы, львиная доля констеблей, а равно и те самые затесавшиеся в толпу под прикрытием «Ночные Ястребы», нынче даже не пытались нацепить на лица ледяной фасад. В их взорах плескалась неприкрытая, первобытная смесь щемящей жалости, глубокого сострадания и свинцовой скорби.

Выждав, пока горожане окончательно не разошлись, Одри изящно подхватила собственный паек и протянула его Мелиссе:

— Это по праву твое.