— Он величает себя миссионером, несущим свет своего божества. И именно он своей властью заставил ту самую серо-белую мглу расступиться. Он выжег дотла всю скверну и яды, что копились в телах Адара и его товарищей, играючи исцелив их от мутаций.

С этими словами Великий Жрец коротко кивнул в сторону. Надежно укрытые в густой тени Адар и Син немедля шагнули на свет факелов, встав бок о бок с предводителем. Всем своим пышущим здоровьем видом они служили железобетонным доказательством его слов.

— С-с-с…

— Матерь божья!

— Неужто это и впрямь Адар и Син?

— Они ведь действительно… в самом деле…

В толпе раздались искренние, неконтролируемые ахи. Ошеломление и шок сплелись в такую осязаемую, плотную волну, что её можно было резать ножом.

Адар и Син переглянулись. Сделав пару шагов вперед, они от начала до конца, без малейшей утайки, выложили историю своего звена.

Внимая байкам о том самом спасительном огоньке во мраке; о кресте, источающем первозданное, благодатное сияние; о трости, обращающей вспять уродства и хвори; о том, как монолитный серо-белый туман послушно раздался вширь, выковав подобие врат; и, наконец, о том первобытном восторге исцеленных охотников, горожане мало-помалу проваливались в глухое, звенящее безмолвие.

Многие из них, сами того не ведая, заливались горючими слезами. То был плач душ, столетиями барахтавшихся в пучине свинцовой, беспросветной безысходности и наконец-то узревших проблеск надежды.

Теплые, солоноватые капли катились по щекам, огибали губы и разбивались о мертвый камень площади.

Те же, кому удалось удержать эмоции в стальной узде, принялись вскидывать руки, забрасывая предводителя вопросами:

— А что, если этот миссионер — лишь очередная, виртуозно мимикрирующая тварь из самых глубоких пучин мрака?

— Вдруг Адару и Син банально промыли мозги, взяв их под ментальный колпак, и весь этот спектакль — лишь наведенный морок?

Дождавшись, пока гул голосов сойдет на нет, Ним глухим, чеканным баритоном отрезал:

— Я дотошно прощупал их собственными силами и прогнал через проверки Запечатанными артефактами. Ни малейших аномалий или зацепок не всплыло.

— Впрочем, я оставлю их в Черной Башне. Будут сидеть под параноидальным карантином как минимум полмесяца.

Выдав эту железобетонную гарантию, старец выдержал секундную паузу и продолжил:

— Чужак, назвавшийся миссионером Германом Воробьем, вознамерился на какое-то время предаться аскезе прямо на кромке того самого серо-белого тумана. Он великодушно дозволил нам наведываться туда, дабы купаться в свете его Владыки и внимать священным догматам. Ко всему прочему, раз в сутки, на самом пике грозовой активности, он обещает проводить таинство абсолютного очищения и исцеления.

— Попытать удачу волен каждый, вот только списки будут утверждаться строго заранее. Вы пойдете туда под конвоем, шаг в сторону — расстрел. Оголять наши оборонительные рубежи я ни за какие коврижки не позволю. И зарубите себе на носу: по возвращении каждый из вас загремит в такой же пятнадцатидневный карантин, как и Адар с Син.

Толпа вновь погрузилась в мертвенное молчание. Горожане судорожно переглядывались, напрочь не в силах разрубить этот гордиев узел и сделать шаг.

В эту самую звенящую секунду Рус вкупе с еще одним следопытом из звена Адара — те самые гонцы, что мотались в город с докладом и благополучно профукали свое исцеление — решительно вышли из строя:

— Великий Жрец, я готов идти!

— Добро. Завтра на рассвете я самолично поведу эту… группу, — едва заметно кивнув, дал отмашку старец.

Изначально он порывался выковать для этого отряда какой-нибудь звучный, подобающий титул, но так и не нащупал ничего толкового. Лишь слегка запнувшись, он предпочел замять эту деталь.

Положа руку на сердце, одно словечко на языке у него всё же вертелось, вот только озвучить его вслух он банально не отважился.

Паломники.

Глядя на Руса и его товарища, еще несколько обывателей Лунного Города наконец-то набрались дерзости и вышли вперед, изъявив готовность рискнуть собственной шкурой.

Когда скупые вспышки молний сменились неистовой, ревущей грозой, возвещая о приходе нового «дня», горстка из семи-восьми смельчаков, сжимая в руках фонари из звериных шкур, углубилась в кромешный мрак. Их путь лежал прямиком к кромке того самого серо-белого тумана.

Одному богу известно, сколько циклов тьмы и света минуло с тех пор, как взоры Руса вкупе с остальными внезапно выхватили впереди теплое, манящее зарево костра.

Огонь мирно и неспешно потрескивал, а по ту сторону кострища, облаченный в диковинные одежды и увенчанный странным головным убором, восседал Герман Воробей. Юноша невозмутимо крутил над пламенем длинный, отливающий вороненой сталью шампур, на котором шкварчало нечто весьма аппетитное.