За неимением другого совета я прислушалась к этому. Мы прибились к группе людей, занимавших коридор. Все они время от времени поглядывали на дверь, на которой было написано: «Лекция А. Г. Задорожной состоится 4 октября в 16:15».

- Давай подождём? – предложила Тихон. – Вдруг интересно?

- А что если она старуха? – засомневалась я.

- Ты всё о своём… – прыснула со смеху Настька.

- Ну точно – старуха! – расстроилась я, видя, что дверь открывает какая-то низенькая полная бабушка в очках и с седой кичкой.

- Не грусти, не с первого же раза всё, – подбодрила меня подруга.

- Давай уйдём, – сказала я.

- А куда?.. Зря приехали, что ли? Только время потеряли? Давай уж посидим, раз пришли. Не понравится – свалим.

Замешавшись в толпу взрослых, мы прошли внутрь и сели на самую первую парту (так привыкли в школе – зрение у обеих не очень). Бабуська положила ключи на учительский стол и скрылась за дверью.

Почти сразу в класс… то есть – в аудиторию торопливо вошла ослепительно красивая девушка; настолько красивая, что мне показалось, что от ее присутствия вокруг разливается сияние – совсем как пишут о волшебной красоте в древних легендах. Словно вся красота, которая есть в мире, соединилась, сконцентрировалась в этом облике.

- Я такой красоты отродясь не видала, – шепнула Тихон. Я же ничего не смогла ответить; даже дышать забыла. Предчувствие счастья играло моим сердцем, как баскетбольным мячом, заставляя его подпрыгивать в груди и отзываться в голове странным звоном и шумом.

- Простите, а это вы – А Гэ Задорожная? – ни с того ни с сего громко вопросила Настасья.

- Так точно. Анна Георгиевна, – бодро и тоже громко ответила красавица. – Четвёртый курс кафедры изобразительного искусства, верно я понимаю?

Она говорила так энергично, чётко, твёрдо и уверенно, что полностью приковала к себе всеобщее внимание. А может быть, всё дело было в её небывалой красоте? Воцарилась тишина. И в этой тишине громкий голос вещал про удивительные чудеса…

Я позволила незнакомым терминам увлечь себя, поглотить – и наслаждалась этим; внезапно мне открылась беспомощность перед силой искусства, когда Анна Георгиевна читала стихи, объясняла культурные веяния, показывала через проектор картины, гравюры, сады и фотографии зданий… В те минуты мне казалось, я понимаю всё, что способна вместить в себя наша реальность, и меня охватывала приятная, но пугающая слабость и лёгкая тошнота, застрявшая где-то глубоко в груди. Я словно уносилась в другой мир… Та полусмерть, полухмель неразрывно связались в моем сознании с удивительным образом А Гэ Задорожной.

Неотвязная тоска так сладко и мучительно давила на меня, что я не могла больше терпеть. Написала и сунула Настьке, как на уроках в школе, записку: «Она наша. Никуда не денется. Идиотками будем, если упустим её». Настька медленно кивнула с каким-то хищным видом.

У Задорожной был поразительно сильный, не нуждавшийся ни в каком микрофоне голос; ни разу не сбившись, она рассказывала без всяких бумаг, без каких бы то ни было опорных материалов – словно ничего для нее никогда не существовало, кроме звуков собственного голоса; она рассказывала и будто сама упивалась своим рассказом – странным, даже жутким в своем совершенстве. Я в полубессознательном состоянии была словно унесена этим голосом далеко от лекционного зала, от города, от мира. Я внимала Задорожной, и мною овладело то же состояние, что владело в эту минуту, должно быть, самой рассказчицей и всеми слушающими: казалось, в мире всегда был только этот голос, он один, ничего, кроме него.

Когда лекция закончилась, все медленно встали с мест усталые, заторможенные, какие-то пришибленные и безмолвные; я сама была не в силах поднять сумку, точно лектор забрала у меня энергию, чтобы подпитать свой нечеловеческий голос.

Моя тоска нарастала, и причина её ускользала от меня – как пушинка, которая так реальна и осязаема; протянешь руку, схватишь её, а, разжав пальцы, убедишься, что она всё летит в одной лишь ей ведомом направлении. Подобно этому слова, которыми я могла бы оформить свои ощущения, не шли у меня с языка; я не знала таких слов, и это терзало меня, как терзает немого желание высказаться.

Настька оказалась проворнее меня. Она подскочила к Задорожной и прострекотала:

- Спасибо вам за занятие! А когда ещё можно будет вас услышать?

- Да я здесь не преподаю, меня просто пригласили прочитать одну лекцию, – явно торопясь, с неудовольствием задержалась Задорожная.

- А где преподаёте?

- В самых разных местах. Учитесь, а я закрываю аудиторию, давайте побыстрее.

Это я – я должна была бежать за ней! Ведь она нужна мне, а не Настьке. Но я не могла. Словно приросла к месту. Не могла стряхнуть с себя то полунаркотическое опьянение…

Наконец мы кое-как выскреблись из помещения. Я еле пролепетала «до свидания» – но она, кажется, и не услышала.

- Ну, что же ты! – обрушилась на меня с упрёками Тихон. – Видела же, какая она!