Правда, разговаривать на всякие темы мы с ним не прекратили. Даже когда он очень устал, он всё-таки находит время, чтобы узнать, что у меня происходит в школе. Слушает меня обычно молча, – но, кажется, внимательно. А в выходные, если только у нас с девчонками нет никаких планов или если его срочно не вызовут, мы обязательно ездим куда-нибудь вдвоём. Отец с улыбкой называет это «интеллектуальным досугом». Это звучит ужасно скучно, а на самом деле – отец действительно много знает. Знает все музеи города, все интересные места; про все парки, улицы, дома. У него просто фантастическая память, и он помнит, что при каком царе было придумано или построено. И рассказывает ещё лучше, чем наш учитель истории в школе. Может быть, я стану историком, искусствоведом. А ещё лучше – архитектором. Буду сама проектировать здания, о которых потом кто-то кому-то будет вот так же рассказывать. Когда я показываю свои наброски учительнице черчения, она одобряет: «Неплохо, неплохо». Я обожаю черчение. И вот мы гуляем с ним, обсуждаем всё на свете, спорим, потом сидим в кафе. И мне ужасно хочется его обнять, но он сам уже давно меня не обнимает, и я теряюсь, не знаю, как подступиться.

Он боится за меня. Боится потерять меня, как потерял маму… Целую неделю я размышляла об этом. Только если боится – почему же не спешит домой после работы? Правда, мы с ним всё время созваниваемся и списываемся через мессенджеры. Наконец я устала об этом думать и вчера прямо спросила его:

- Помнишь, ты сказал, что ты за меня боишься?

- Елена, это естественно. Сейчас время такое. Все боятся за детей.

- Нет, ты скажи мне, пожалуйста, – я не отставала, – как ты за меня боишься?

- Как можно бояться? – пожал плечами отец. – Просто боюсь, не случилось бы чего с тобой. Вот и всё. Ты до вечера предоставлена самой себе. Будь разумной девочкой, я очень тебя прошу.

- Пап, ты как-то не так боишься. Не так, как все.

- Это как?

- Ну, – терпеливо пояснила я, – когда боишься, то, наоборот, опекаешь.

Отец нехотя отозвался:

- А. Значит, ты всё-таки заметила.

- Я давно заметила, что у нас всё как-то не по-человечески.

- Знаешь, Елена… Я в последнее время часто вспоминаю твою маму.

- Маму? – вскинулась я.

- Да. Она как огня боялась обыденности. Видишь ли, она ведь была художницей… жила так, будто каждый день сама себе сдавала какой-то экзамен. Жила в придуманном ею мире, и я сам был молод, мне очень нравилась такая жизнь – как будто в альтернативной реальности; и я оберегал её от будничных проблем, повседневных забот. Это я виноват, что стиральная машина оказалась сломана… И как я не заметил? Почему не проверил? Стирала всегда она… Почему не я? Зачем она туда полезла в тот день? Зачем ей понадобилось что-то там рассматривать? Зачем вообще затевать стирку, когда чистых вещей на неделю вперёд хватает?

Я молчала, потому что не понимала, куда он клонит. Ясно было одно: глупая смерть мамы выжала из него всё, что можно, и сил ни на какую, даже самую слабую, эмоцию у него уже не осталось.

- Так вот. Я хотел с тобой посоветоваться касательно твоего воспитания. Если ты, конечно, не против, – отец улыбнулся. Улыбка не молодила его лицо, а, напротив, старила.

- Понимаешь, – продолжал он, – чтобы не повторить печальную ошибку с тобой, я ушёл в другую крайность: не оградил тебя от жизни, а, напротив, буквально вытолкнул туда. Наверное, я шёл в направлении собственного страха. Сознательно преодолел его. Дав тебе больше самостоятельности, чем надо для твоих двенадцати лет.

- Да что ты! В самый раз, – перепугалась я. – Мне совсем скоро тринадцать!

- Да не бойся ты, – усмехнулся он. – Я же просто советуюсь.

- Это ты… не бойся, – вдруг поняла я. – Ты боишься за меня – и боишься так сильно, что ещё больше, чем за меня, боишься этим страхом и постоянным контролем мне жизнь испортить? Боишься меня всё время держать при себе и поэтому так часто оставляешь одну? Каждый день побеждаешь свой страх за меня? Понимаешь, я тут почитала кое-что о психологии…

По его молчанию и – ещё очевиднее! – по его лицу я поняла, что попала в точку. Я сделала и еще один вывод, который озвучивать ему не стала. Отец боится любить… Он уже потерял одну, которую любил. И меня он старается не очень-то обожать. Вдруг я, например, уроню фен в ванну или стирку в неисправной машине затею – и привет! Поэтому держит меня на расстоянии. Не меня он оберегает, а себя. Старается слишком ко мне не привязываться. Ведь мы с ним не очень-то близки – факт.

От этих догадок мне стало так противно, что я развернулась и молча пошла к себе в комнату. Отец разок окликнул меня – но я даже не обернулась. Значит, я взрослая и самостоятельная? Ну-ну. Посмотрим, папочка, как далеко ты позволишь мне зайти…

Однако в тот «сигаретный» вечер на отце, когда он вернулся домой, просто лица не было от усталости, так что мне даже жаль его сделалось. Но я тут же осадила себя: чужие люди не обязаны друг друга жалеть.

- Курила? – коротко спросил он, заходя в мою комнату.

- Да, приходится констатировать, что воспитатель из тебя никудышный, – с вызовом сказала я. – Твой опыт не увенчался успехом; трагедия жены, правда, не грозит, зато назревает другая, тебе так не кажется?

- Тебе так нравится быть взрослой? А я тебе когда-нибудь говорил, Леночка, что «взрослый» – это не тот, у которого в зубах сигарета, а тот, который честно работает и умеет отвечать за свои слова и поступки?

Меня передёргивает, когда он называет меня «Леночка». Значит, он реально зол.

- Завтра родительское собрание, – довольно спокойно сказал отец. – Вот завтра и поговорим. А сейчас я слишком устал.

Следующий день я ждала со смешанным чувством страха и любопытства. Страшно – потому что я ещё помнила, как страшен бывает отец в гневе, хотя сердится он редко. А любопытно – потому что: как он теперь отреагирует? Зная, что я всё про него просекла?

Несколько лет назад я его как-то спросила:

- Папа, а почему ты меня не лупишь?

- Наверное, потому что ты не заслужила? – засмеялся он.