— И знаешь что еще? — он смотрит на меня, но не ждет моего вопроса. — Она всегда выглядела безупречно. — Он качает головой, словно погружаясь в воспоминания. — Как только узнавала, что он едет домой, сразу бежала поправлять прическу и макияж, иногда даже переодевалась. Но даже после всего этого, — он горько усмехается, — после почти двадцати лет вместе отец все равно ушел от нее... от нас, чтобы жениться на девушке, которая была вдвое моложе мамы.

Я поглаживаю его руку, описывая большим пальцем круги и не отводя взгляда от этого места. Я знала, что отец Роуэна — знаменитый хоккеист, но о подобных деталях даже не догадывалась.

— И как твоя мама сейчас?

Роуэн улыбается, и его лицо снова светлеет, становясь таким, каким я привыкла его видеть.

— Она снова вышла замуж. Живет с мужчиной, который в ней души не чает.

От этих слов мне становится легче.

— Ну и отлично. Похоже, вы близки.

— Да, очень, — кивает он. — Моя сестра Пайпер, мама и я — мы как три сапога пара.

Я не стала поправлять его, потому что прекрасно поняла, что он имел в виду.

— Но я рассказал тебе это вот почему, — говорит он после паузы, — чтобы показать: можно из кожи вон лезть, пытаясь все контролировать, но жизнь все равно подкинет то, что сведет все твои усилия на нет. Я понимаю, что ты хочешь правильно питаться и делать все возможное, чтобы держаться подальше от всякой гадости, но неужели тебе никогда не хочется просто забить на правила? Если время от времени съедать что-то вредное, хуже тебе не станет. Наоборот, ты почувствуешь себя чуточку счастливее. А ведь в конечном итоге мы все именно к этому и стремимся, разве нет?

Он снова откусывает огромный кусок буррито и расплывается в самой широкой и дурашливой улыбке, какую только можно представить.

— Вот видишь. Посмотри, какой я счастливый, — говорит он, а затем с искренним сочувствием косится на мою тарелку. — И посмотри, какая ты несчастная.

Я ничего не могу с собой поделать и просто хохочу. Этот мужчина умеет приносить свет во все, к чему прикасается. Он такой милый, что я невольно задаюсь вопросом: как человек, который излучает столько мощи и силы — как на льду, так и в жизни — умудряется быть одновременно настолько мужественным и очаровательным?

— Давай так, — начинает он, и в его красивых глазах снова вспыхивают озорные искорки. — Я ни в коем случае не давлю, но...

— Ну да, конечно, — иронично перебиваю я его. — Ты ведь у нас никогда ни на кого не давишь...

Он, ничуть не смутившись, продолжает:

— Если ты не почувствуешь себя хоть на самую малую, крошечную капельку счастливее, откусив кусочек этого божественного буррито, мы больше никогда не вернемся к этой теме.

Я скептически наклоняю голову, стараясь не умиляться тому, как забавно он растянул слово «крошечную».

— Во-первых, я очень сомневаюсь, что мне полегчает после этого, потому что я буду думать только о том, сколько в нем всякой вредной хрени. А во-вторых, ты не похож на человека, который сдастся после одного крошечного кусочка.

— Чего ты так боишься, Док? Думаешь, один укус испортит тебе всю жизнь? — он многозначительно играет бровями, будто в его словах скрыт совсем другой подтекст.

Устало вздохнув, я притягиваю его руку к себе и откусываю приличный кусок.

Сначала на языке происходит настоящий взрыв вкусов: острое, соленое и даже легкая нотка сладкого. Хрустящий салат, сочное мясо, пикантная фасоль — я невольно начинаю жевать медленнее, чтобы продлить это удовольствие.

Охренеть! Вот этого я не ожидала.

То есть я и раньше ела буррито, да я вообще много чего ела в прошлой жизни, от чего теперь отказалась, но, видимо, я просто заставила себя забыть этот вкус. Внушила себе, что ничего не теряю. Но стоило сделать всего один укус, как мои вкусовые рецепторы проснулись, словно спали до этого целую вечность.

Громовой хохот Роуэна возвращает меня обратно на грешную землю.

— О, Док! Как бы я хотел повернуть время вспять. Я бы заставил тебя пообещать мне что-нибудь взамен, потому что я в жизни не видел такой широкой и счастливой улыбки.

Я облизываю губы, забираю буррито из его рук и откусываю еще раз. А затем протягиваю ему свой салат.

— А теперь можешь идти, — бормочу я с набитым ртом и стону чуть громче, чем собиралась. — Мне нужно побыть наедине с этим большим, сочным красавцем.

Глаза Роуэна вспыхивают.

— Ты что, пытаешься заставить меня ревновать к буррито, Док? Потому что у тебя получается.

— Кто, я? — я невинно хлопаю ресницами, продолжая жевать.

Он наблюдает за тем, как я уничтожаю почти весь его ужин, рискуя впасть в самую настоящую пищевую кому — чувство, которого я не испытывала уже сто лет. Наконец я откладываю оставшийся хвостик лепешки на его тарелку, стоящую на журнальном столике.

Когда он снова поворачивается ко мне, его взгляд опускается к моим губам, и в нем загорается все тот же голод — тот, который не утолить никакими жирами и углеводами. Он подносит руку к моему лицу и проводит большим пальцем по уголку рта, стирая каплю сметаны. Затем подносит палец к своим губам и слизывает ее.