— Заманчивое предложение, но там меня ждет салат, на котором прямо-таки написано мое имя.

Через пару минут мы оба сидим на диване со своей едой. У него в руках огромный буррито, которым можно было бы несколько дней кормить небольшую страну, у меня — салат.

Роуэн откусывает кусок, вытирает рот и наблюдает за тем, как я выковыриваю полоски жареной тортильи.

— Не любишь тортилью? — Он наклоняется ближе, словно собирается выдать тайну. — Сказать по правде, Док, эти хрустяшки — единственное, ради чего вообще стоило брать этот салат.

Я улыбаюсь.

— Я не ем ничего жареного или прошедшего технологическую обработку.

Он смотрит на меня с искренним ужасом.

— Вообще никогда, что ли?

Я смущенно киваю.

Он приподнимает свой буррито.

— То есть вот это ты есть не станешь? Тут ведь нет ничего жареного. — Он окидывает его взглядом и усмехается. — Ну, если не считать курицы и тушеной фасоли.

Я смотрю на этот завернутый в фольгу сверток и, признаться честно, пахнет он потрясающе, да и на вид просто объедение.

— Если не считать этого, а еще пшеничной лепешки, сыра и сметаны внутри — в них полно насыщенных жиров. И еще там куча риса, а это сплошные углеводы.

Он лукаво улыбается.

— И тем не менее ты смотришь на него так, будто побежала бы вслед, если бы он вдруг припустил от тебя наутек.

Я строю ему гримасу.

— Отстань от меня. Я просто голодная.

— И ты всегда такой была?

Я заносчиво смотрю на него, отправляя в рот порцию салата.

— Какой «такой»? Потрясающей, идеальной, просто высший класс?

Роуэн фыркает.

— И это ты меня называешь самовлюбленным. — Он снова подается вперед. — Кстати, Док, выражение «высший класс» уже сто лет никто не использует. Ну, века так с прошлого.

Я тыкаю его вилкой в бицепс. Он вскрикивает, притворяясь, будто ему больно.

— Значит, я буду той, кто возродит эту классику! Это же просто улетная фраза.

Он стонет от моей дурацкой шутки.

— Ну, удачи тебе с этим. А вообще я имел в виду другое: ты всегда так правильно питалась?

Я качаю головой.

— Я начала примерно тогда... — я кашляю, не желая портить момент. — Примерно тогда, когда Аджай проходил химиотерапию. Я столько читала про рак, что дошла, наверное, до самого конца интернета, и после этого у меня начался бзик на здоровой еде. Я выбросила из холодильника и кладовки вообще все, где были искусственные красители, сахар или обработанные продукты — все, что не считалось органическим. С тех пор я очень строго слежу за тем, что едим мы с Каем.

Роуэн откладывает буррито и поворачивается ко мне, демонстрируя полное внимание. Я замечаю, что он делает так каждый раз, когда мы разговариваем — слушает меня не отвлекаясь. И я совершенно не помню, чтобы Аджай хоть когда-то слушал меня так же.

— Думаешь, болезнь началась из-за его питания?

Я пожимаю плечами.

— Никто не знает наверняка. Это могло быть что угодно: генетический сбой, экология, да бог его знает. Но меня бесило, что я никак не могу на это повлиять. Бесило это чувство, что нужно просто смириться. Чувство...

— Бессилия, — подсказывает Роуэн, когда я умолкаю.

— Да, — шепчу я. — Так что я контролирую наше с Каем питание не потому, что это гарантировано убережет нас от болезней. Просто я пытаюсь делать хотя бы то, что в моих силах.

Перед глазами всплывает воспоминание о том, как я курила на крыльце пару вечеров назад, но я быстро отмахиваюсь от него. Курить я больше не собираюсь, так что спишу это на минутную слабость из-за стресса и вернусь к правильному образу жизни.

Роуэн задумчиво разглядывает мое лицо своим золотисто-зеленым взглядом, прежде чем откусить еще кусочек и начать жевать.

— Что? — спрашиваю я, понимая, что он хочет что-то сказать.

Он качает головой.

— Да нет, просто... черт! Мне кажется, ты наказываешь себя за то, что в любом случае может произойти, понимаешь? — его взгляд мечется между моими глазами. — Сразу скажу, пример не самый лучший, и это совсем не то же самое, через что ты прошла со своим мужем, но мой отец бросил маму, когда мы с сестрой были подростками.

Я кладу ладонь ему на предплечье. Сердце сжимается от жалости при виде его напряженной челюсти и того, как крепко он вцепился в комок фольги, оторванный от буррито.

— Мне очень жаль, Роуэн.

Он на секунду прикусывает нижнюю губу.

— Дело в том, что мама все делала правильно. Она была идеальной женой, идеальной матерью. Была его самой преданной фанаткой и опорой, взяла на себя все заботы обо мне и сестре, чтобы отец мог сосредоточиться на карьере. Когда у отца были домашние матчи, он всегда твердо знал, что дома его ждет горячий ужин.