Идея превратить Эстреллу в персонажа уже приходила мне в голову. Я просто надеялся, что она не окажется злодейкой! Я все еще размышлял о том сообщении, которое отправила ее больная мать. Какую правду ей нужно было знать? Конечно, не "Правду жизни”! Но я не мог спросить так, чтобы Эстрелла не узнала, что я просматривал ее телефон. Кроме того, это могло быть что—то не связанное с делом - семейные дела.

Мы прошли мимо Дворца бракосочетаний, здания в стиле барокко, где раньше проводились свадьбы. Теперь оно было закрытым, и от него веяло заброшенностью. Прямо перед входом рядом с переполненным зеленым мусорным ведром скопилась куча мусора.

“В Старой Гаване мусор собирают каждые три недели”, - сказала Эстрелла. “Вот почему происходят нашествия вшей, мышей, чесотки и кто знает чего еще. Будем надеяться, что вирус, который распространяется повсюду, не доберется сюда, потому что он будет пировать!”

- Какой вирус? - спросил я.

“ Тот, который начался в Китае несколько недель назад и убивает людей направо и налево. Ты что, новости не смотришь?

“ Как можно меньше. Мне не нравится узнавать о неприятных вещах, с которыми я ничего не могу поделать.

“Это жизнь в мыльном пузыре, который может лопнуть, когда ты меньше всего этого ожидаешь”.

Я уже собирался похвалить полезность мыльных пузырей, когда название улицы остановило меня на полпути.

“ Подожди, Эстрелла. Почему бы нам не навестить Ольгу? Она живет прямо за углом.

- Мы собираемся сказать ей... ?

“ Для начала мы заставим ее заговорить. А потом посмотрим.

“Хорошо. Но ты слышал, что сказала Марисела — ей сейчас столько же лет, сколько Мафусаилу!”

- И что с того?

Мы свернули на улицу Аним. Я сразу узнал этот дом. Дверь была выкрашена в синий цвет, что придавало ей средиземноморский колорит. Несмотря на прошедшее время, дверной молоток в форме руки все еще был на месте.

Глава Седьмая

1980

Следующим уроком был английский, предмет, который позволил Тересите ответить взаимностью на помощь Эстреллы в техническом рисовании. Эстрелла, как ни старалась, не могла овладеть английским, но Тересита уже неплохо владела им. Мать учила ее, опираясь на старые записи по изучению английского языка и метод Джоррина, с тех пор, как девочке исполнилось восемь лет.

“На случай, если мы когда-нибудь воссоединимся с твоим отцом”, - шептала она, указывая на буквы на странице.

“Не говори так!” Химена огрызалась всякий раз, когда слышала подобные разговоры. “Единственный отец, который остался у этой девочки, - Фидель! И у нас нет никаких дел на севере. Pfui!”

Но поздно ночью, когда Химена не могла их услышать, Кристина проговаривалась. “Я все еще замужем за твоим отцом, даже если он в Альбукерке”, - тихо говорила она, беря лицо дочери в ладони. “Только никому не говори, ладно?”

Тересита, как всегда, хранила молчание. Она знала, что Кристина иногда ходила в дом подруги — той, у которой был телефон, — чтобы позвонить по междугороднему телефону своему мужу. Время от времени она брала Тереситу с собой, и девочка замирала, не зная, что сказать этому далекому голосу, который принадлежал ее отцу. Ее отец, который каждые несколько месяцев отправлял им посылки с одеждой и туалетными принадлежностями по секретным каналам, поскольку обычная почта была ненадежной, особенно для писем или посылок, приходящих из Соединенных Штатов. Ее отец, который, как заверила ее Кристина, очень любил их обоих ...

Химена знала о посылках и, вероятно, о звонках тоже, но придержала язык, чтобы избежать очередного спора с Кристиной. Между матерью и дочерью существовало молчаливое соглашение не говорить о политике, особенно в присутствии девочки, которая, естественно, это заметила.

Старая Химена была смутьяном. Она была милисианой и активным членом Федерации кубинских женщин и Комитета защиты революции. Красно-черная табличка на двери гласила: это твой дом, Фидель.

“Его дом, черт возьми!” - воскликнула Кристина, чей ранний энтузиазм по поводу революции быстро угас. “Он уже украл половину страны. Мы тоже собираемся преподнести ему наш дом на блюдечке с голубой каемочкой?”

Кристина открыла свою аптеку, небольшое предприятие в Марианао, в июне 1958 года. В 1963 году ее национализировали, чего она так и не простила. Ее мать, с другой стороны, была в восторге от того, что “внесла свой вклад в революционные усилия”.

Химена была безоговорочной союзницей Хильды, президента CDR. Они проводили добрую часть своих дней (а иногда и ночей), присматривая за своими соседями, особенно за теми, кого считали контрреволюционерами, такими как Пасторита и Саманиего, супружеская пара пятидесяти с чем-то лет. Их сын уплыл на плоту восемь лет назад, и они ждали разрешения на выезд, чтобы присоединиться к нему в Майами.

“Гусано кочинос”, - говорила Химена, проходя мимо их двери. Часто она тоже плевалась.