Дверь в странную медицинскую комнату распахивается, разрывая нас. Мы оба поворачиваемся, и моя кровь стынет, когда темноволосая женщина с глазами, как голубой лёд, входит.

Никита.

Мои глаза сужаются, когда она закрывает дверь наполовину, поворачивается, чтобы взглянуть на нас, перебирая пистолет в руке.

– Ник... – тихо выдавливает Кристоф, его голос внезапно звучит слабее.

– Не надо, – хрипит она, качая головой. – Не надо. Не называй меня Ник-нак. Не делай вид, что я твоя маленькая сестрёнка. – Её глаза сужаются на нём. – Ты бросил меня, Кристоф.

Он молчит. Я вздрагиваю, перевожу взгляд с Никиты на него, и моё сердце сжимается.

Его глаза закрыты.

– Крис!

Я кричу, выскальзывая из-за него, напрягая мышцы, чтобы оттащить его к стене и прислонить. Я прикладываю два пальца к его слабому пульсу, мой собственный бешено колотится, когда я приоткрываю его веки, чтобы заглянуть в глаза.

Он дышит.

Он всё ещё дышит.

Я резко поворачиваюсь к Никите, мой взгляд твёрд.

– Ему нужна помощь.

Её губы сжимаются, она молчит.

– Ты, блять, оглохла?! Он твой брат, и ему нужна помощь!

– Мне много раз нужна была помощь, – ровно говорит она. – Так много раз. И где именно он был?

Мои глаза вылезают из орбит.

– Он думал, что ты мертва!

Она фыркает, отворачиваясь.

– Нет, Никита! Что бы Михаил тебе ни говорил...

– Михаил – мой отец.

– И мой, – тихо говорю я. – И он лгал нам обоим. Больше, чем мы даже знаем.

Я качаю головой, удерживая её взгляд.

– Никита, Кристоф – мы оба думали, что ты мертва.

– Я была мертва! – взрывается она, дрожа, её глаза наполняются гневом и болью. – Я умерла в этом месте! Тысячью, блять, разных способов! Я умирала снова и снова и снова...

Она тяжело дышит, дрожит, словно у неё истерика, и начинает расхаживать по комнате.

Наблюдать за ней... ошеломляюще. Потому что она одновременно и по-детски наивна, и смертельно жестока. И мне приходит в голову, что, возможно, это потому, что её детство было украдено у неё здесь, в этом месте.

– Может, Михаил и лжёт, – рявкает она, разворачиваясь ко мне. – Но он был здесь...

– Смотри! – Я разворачиваюсь, дрожа, и распахиваю рубашку Кристофа. Я стаскиваю её с плеча, втыкая палец в татуировку с её именем и двумя годами под ним.

Рождение и смерть.

– Смотри! – выпаливаю я, касаясь чернил кончиком пальца.

Никита смотрит на татуировку, её взгляд холодеет.

– Ему сказали, что ты умерла, – выдавливаю я. – Твоя мать тоже думала, что ты мертва.

– Моя мать позволила мне прийти сюда, – холодно говорит она. – Она позволила им забрать меня сюда и держать меня здесь...

– И Кристоф боролся с ней за это.

Мои глаза наполняются слезами от боли, о которой он когда-то рассказывал.

– Они не разговаривали много лет, потому что она не стала противиться Михаилу.

Никита отводит взгляд. Её палец постукивает по прикладу пистолета. Когда она поворачивается обратно, шок исчез из её глаз, сменившись чем-то более жёстким.

– Ну, – тонко улыбается она мне. – Каково это – быть избранной?

– Прости?

– Законной дочерью.

Мои губы сжимаются.

– Дочерью, которой он дорожил, – рычит она. – Той, о которой он рассказывал миру.

– Всё это было ложью, Никита, – тихо говорю я. – Всё часть его плана...

– Кому какое дело?!

Она холодно смеётся, её глаза вонзаются в меня.

– Твоя тёплая постель, куда никто не пытался залезть, была ложью?!

Моё сердце разрывается.

– Никита...

– Твой безопасный дом был ложью? Кухня, полная еды? Хорошая одежда, хорошие друзья, машины, образование, жизнь на свободе?! Всё это было ложью?!

– Мне так жаль, – хрипло шепчу я. – Мне так...

– Уверена.

Она снова отворачивается, вдыхая воздух и проводя рукой по тёмным волосам. Когда она поворачивается обратно, ярость остыла до того же смертоносного взгляда, что и у её сводного брата.

– Было приятно познакомиться, дорогая сводная сестра, – шипит она. – Но, боюсь, в этом году мы не будем встречаться на Рождество.

Моё сердце падает, когда она поднимает пистолет.

– Поднимай его.

– Никита, пожалуйста...

– Поднимай его!

– Он умирает!

– Тогда оставь его здесь, и это станет его могилой.

Я смотрю на неё, моё сердце разрывается надвое.

– В тебе столько ненависти, – выдавливаю я. – Столько гнева...

– Ты понятия не имеешь. Поднимай. Его.

Я вздрагиваю, пульс холодеет, когда я встаю на ноги. Я тянусь к Кристофу, и он тихо бормочет, когда я прикасаюсь к нему.

– Мы должны идти, – шепчу я ему в ухо.

Он просто кивает. Холодный. Безжизненный. Слабый.

Я сдерживаю боль и ужас, закидывая его руку себе на плечо и помогая ему встать на шаткие ноги.

– Пошли, – хмыкает Никита. – Всё закончится сегодня.

Снаружи, в коридоре с белой плиткой, ждут двое мужчин. Они усмехаются, видя, как я пытаюсь нести Кристофа, но Никита сверлит их взглядом.