Я думала и об Элле. И если у неё нет времени управлять забегаловкой в Шордиче, учитывая её более респектабельную новую жизнь с Ноэлем, я думаю, она найдёт кого-то квалифицированного.

Или кто знает.

Так что нет, я почти не спала. А когда сплю, приходят кошмары. Некоторые – просто повторяющиеся сцены, как я стреляю ему в грудь снова и снова, смотрю, как он падает в ореоле цветов снова и снова, всё в замедленной съёмке, пока я не просыпаюсь, задыхаясь от рыданий.

Но есть и другие кошмары. Те, которых у меня не было годами. Те, что вернулись.

Это сны, где я снова тону – меня толкают под воду или удерживают внизу. Где мои руки сжимают горло другой меня, толкая её вниз, пока глаза не закатываются.

Её голубые глаза, любопытны. Она – я, но её глаза не мои зеленовато-карие с золотыми искрами. Теперь они голубые, когда этот ужас преследует мои сны.

Я не психолог, но думаю, могу винить в этой маленькой детали голубоглазого призрака из моего прошлого, который воскрес. Даже когда я не вижу его во сне, он всё равно умудряется напомнить о себе.

Я поворачиваюсь, снова выдыхая и начиная закрывать бар. Я закрываю все открытые носики для розлива, дезинфицирую пивные краны и оборачиваю их плёнкой, протираю заднюю стойку чистой тряпкой. Я уже по другую сторону барной стойки, наполовину закончив ставить стулья на барную стойку, как вдруг дверь за моей спиной скрипит.

Я мгновенно напрягаюсь.

Мгновенно волосы на затылке встают дыбом, его присутствие поглощает меня целиком. Мне даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, что это он, потому что я чувствую его.

Я вздрагиваю, затем медленно поворачиваюсь, и мои глаза мгновенно встречаются с его. Он заполняет дверной проём, закрывая его за собой, его плечи растягивают швы дорогого тёмного костюма с безупречной белой рубашкой, расстёгнутой у ворота, открывая взгляду татуировки.

Его глаза вонзаются в меня, и в груди колотится пульс, который мгновенно учащается.

– Привет...

Его взгляд внезапно опасно останавливается на моей щеке – на синяке от того, как Декер подло ударил меня, когда я была обессилена после тренировки.

– Что, блядь, случилось, Гарриет? – мрачно хрипит он.

Я сглатываю, пожимая плечами.

– Ничего.

– Чушь, – шипит он с этим обвинительным тоном, который меня раздражает.

– Я спаррингую в зале четыре-пять раз в неделю, Кристоф. Бывает. Я тебе не фарфоровая кукла.

Я говорю это с неловкой игривой улыбкой, пытаясь пошутить.

Он не улыбается в ответ. Его глаза лишь смертельно сужаются.

– Нет, ты не кукла.

Я вздрагиваю, закусывая губу, пытаясь игнорировать горячую, кружащуюся смесь страха и желания, заливающую мою систему, когда я остаюсь с ним наедине.

Даже если я так отчаянно хочу поддаться и тому, и другому.

– Так... это моё место.

Он кивает, его челюсть мрачно сжата, он оглядывается.

– Тебе идёт.

Я не знаю, комплимент это или колкость, но я слегка улыбаюсь, когда он крадучись обходит периметр, впитывая атмосферу.

– Спасибо...

– Что это, черт возьми?

Я слежу за его взглядом и напрягаюсь. Он смотрит на документы, которые составил мой юрист и которые я оставила на барной стойке.

Я краснею и быстро подхожу.

– Это ничего...

Он подхватывает их за полсекунды до того, как я успеваю выхватить. То, как он смотрит на меня так холодно, будто он чертовски зол на меня, лишь сильнее вонзает нож в мою грудь.

Почему я разрушила нас?

Его взгляд отрывается от меня к документам, и он глубоко хмурится.

– Ты продаешь это место?

Я пожимаю плечами, отводя взгляд.

Кристоф холодно смеётся.

– Всё для того, чтобы играть в игры с грёбаным Михаилом. Иисусе, – яростно выплёвывает он. – Никогда не считал тебя, блять, продажной, Гарриет.

Ярость вспыхивает в моих глазах, мой взгляд вонзается в его.

– Но, полагаю, есть больше вещей, в которых я ошибался насчет тебя.

Нож вонзается глубже, разрезая артерии и желудочки, выпуская кровь из моего сердца, пока я не истекаю.

Я хочу броситься к нему, рыдая, вцепиться и рассказать всё. Что я ненавижу мысль о том, чтобы бросить это место. Что я не работаю «с» Михаилом.

Что я скучала по нему так чертовски сильно, что чувствовала, будто умираю годами.

Что я хочу целовать его, пока не перестану чувствовать, что-либо ещё.

Но я не могу.

Я не могу сказать ему ничего из этого, по крайней мере, что он ошибается насчёт меня и моей работы с человеком, которого мы оба ненавидим. Потому что если я скажу, он умрёт.

Если я расскажу Кристофу хоть что-то, Михаил убьёт его. У меня на глазах.

И я ни секунды в этом не сомневаюсь.

Поэтому я не могу обнять его. Или поцеловать, или сказать, как сильно его люблю, и как мне больно, что у меня никогда не было возможности сказать ему это, когда мы ещё были «мы». Что последнее, что я сказала ему перед тем, как нажать на курок, – «я ненавижу тебя».