В реальности не случилось ни того, ни другого. Потому что в реальности я не был готов встретиться лицом к лицу с женщиной, которая подошла к полному моему уничтожению ближе, чем любой другой ужас в моей жизни.

Женщина, которую я когда-то любил.

Женщина, которая выжгла эту часть меня из моего сердца, когда смотрела, как я падаю, с дымящимся пистолетом в руке.

Женщина, которую я считал погибшей пять лет назад.

Было бы легче, если бы она умерла, – в каком-то извращённом, сраном смысле. Я мог бы продолжать ненавидеть её призрак и пытаться выжечь воспоминания о ней из головы через пьянство и работу до изнеможения. Как я делал последние пять лет.

Но она не мертва. И я чертовски ненавижу, как сильно это заставляет моё сердце биться чаще.

Но в основном я ненавижу, как сильно мне не нравится тот факт, что она жива.

Спустя час в онемевшем тумане я в отеле «Mandarine Oriental» в Гайд-парке. Для внешнего мира я тот же, что всегда, – каменнолицый, в смокинге, выхожу из чёрного Aston Martin и направляюсь на гала-вечер. Как делал миллион раз до этого.

Но я не тот же. Я не тот, кем всегда был. Не теперь, когда я снова увидел Гарриет. Не теперь, когда война ненависти и похоти бушует пожаром в моей груди.

Я направляюсь прямиком к бару, едва выдавив из себя хриплый заказ, как передо мной оказывается виски. Секундой позже он исчезает, и я стучу по стойке за следующим.

Я не убивал её отца.

Увидеть её снова и знать, что она жива, – вот что поглощало меня, как лесной пожар, последний час. Но медленно всплывают и другие детали того, что мне открылось.

Например, тот факт, что я не убивал Питера Фэриста.

Чёрная часть меня хочет прямо сейчас найти самого Михаила и сделать то, что следовало сделать годы назад.

Убить его.

Я хочу впихнуть его ложь в его гребаную глотку, пока он не захлебнётся ею.

– Интересно, насколько ей понравится твоё общество, когда она узнает, что ты убил её дорогого отца.

Я зажмуриваюсь. Лёгкие сжимаются, душат меня, моя рука с опасной силой сжимает стакан с виски. Это не может быть правдой.

И всё же... я тоже когда-то верил, что в тот день в Мюнхене застрелил Вернера Кёльна. Я был в этом уверен, пока мне не открылась ужасная правда.

...Которая, как оказалось, вовсе не была правдой.

Или всё-таки была.

Блять.

Я стискиваю зубы, вдыхая воздух и сжимая стакан с виски, будто это моя последняя связь с миром живых.

– Кристоф.

Я вздрагиваю, шипя и отмахиваясь от руки, которая только что схватила меня за плечо. Я поворачиваюсь, моргая, когда красный туман рассеивается перед знакомым лицом.

Адриан Кросс хмуриться.

– Ты в порядке?

Я хмурюсь, качаю головой и делаю глубокий, очищающий вдох. Или, по крайней мере, такой, каким я могу притвориться, что он очистит яд из моей системы. Я прочищаю горло и снова надеваю маску нормальности, тонко улыбаясь старому другу.

– Всё нормально. Прости, ты меня напугал.

Адриан приподнимает бровь с выражением «враньё». Но он не настаивает. За это я его и ценю — скорее всего, он сам слишком хорошо понимает, как это необходимо: изо дня в день держать внутреннюю тьму взаперти на все замки. Пусть и не так сильно, как я, но мы с ним сделаны из одного теста.

Как и я, Адриан был – и, полагаю, до сих пор является в некотором смысле – частью Королей и Злодеев; группы друзей, собравшихся вместе в Лордс колледже, что кажется сейчас столетия назад.

Томас, наш общий друг, который в конечном счёте и собрал эту группу непохожих мужчин, любил говорить, что в каждом из нас есть и король, и злодей.

Интересно, был ли он просто вежлив. Потому что в таких мужчинах, как Адриан Кросс и я, злодей победил задолго до короля.

Когда мы встретились в колледже, Адриан был новым главой преступной семьи Кросс после смерти своего дяди. Теперь он и его жена Селеста управляют настоящей империей.

Они также замечательные родители исключительно пронырливых и очень умных близнецов – Симон и Ронан, которые только что поступили в Академию Оксфорд Хиллз.

Адриан мне нравится, и хотя не все мужчины из «Королей и Злодеев» остались близки, мы по крайней мере старались. Даже если последние пару лет было тяжело из-за того, что он стал отцом, его работы, моей...

И из-за того, что я провёл пять лет, запершись от мира и сосредоточившись исключительно на своей работе как на ядовитой терапии. Холодным, добровольным самоистязанием.

Я стряхиваю – или хотя бы пытаюсь стряхнуть – остатки ярости, поправляю маску и улыбаюсь ему.

– Как Селеста?

– Она как раз едет сюда. Спасибо, все хорошо. Дети только что пошли в Оксфорд Хиллз, так что мы оба пытаемся понять, как справляться с синдромом пустого гнезда.

Я ухмыляюсь:

– Слышал. Поздравляю, Адриан. У них всё получится.

Он фыркает:

– Ну, передай спасибо Мише.

– За что?

Он подмигивает: