Это, блять, Гарриет – стоит лицом к лицу со вторым человеком Михаила, и выглядит так, будто они торгуются.

Заключают сделку.

Работают вместе.

И вдруг весь мой мир сжимается до одной тонкой, пронзительной, чёрной точки. Я вешаю трубку, судорожно вдыхая яростный воздух, и разворачиваюсь.

– Сэр?

Я моргаю. Швейцар у входа в «Maru» приподнимает бровь.

– Вы зайдёте, сэр?

– Нет.

Я отворачиваюсь и устремляюсь в ночь, как демон гнева и гибели.

Она бежала изо всех сил. Она хорошо пряталась. Но она может бежать и прятаться сколько угодно – от меня.

Найти её – не вероятность.

Найти её – неизбежность.

Такая же, как я сам.

Глава 6

Гарриет

Мне требуется час, чтобы подняться с пола «Хрустальной Туфельки».

Пять лет я делала себя скалой. Я возвела высокие и крепкие стены, за которыми пряталась, внешне представая перед всеми, кого знаю в этой новой жизни, как сильная, уверенная, дерзкая Гарри, которую они все знают.

Но сегодня я просто плачу – ненавидя себя за то, что застрелила его, и рыдая от разбитого счастья от того, что он жив. Стены разлетаются вдребезги, и впервые за пять лет я позволяю этому выплеснуться. Я качаюсь в позе эмбриона, плача от боли, когда осознаю правду.

Что Кристоф не убивал моего отца.

Я застрелила его ни за что. Боже, да даже если бы и убил — теперь мне предельно ясно, как изощренно мной манипулировали и как искусно направляли. То, как Яна развела меня, словно заправский профессионал, теперь очевидно как день.

Я позволила себя одурачить.

Но он жив.

Я вздрагиваю, прижимая колени к груди, лёжа на грязном полу паба. Знает ли он, что я жива? Упал ли он с того балкона и видел ли, как всё взлетает на воздух? Видел ли он, как меня выбросило? Или он думает, что я мертва, как я думала о нём.

Та же боль сжимает сердце – если бы он знал, что я жива, он бы меня нашёл.

Даже ради мести.

Теперь я знаю, что он жив. Знаю, что я не убийца и не убивала любимого. Но это не отменяет пяти лет. Это не отменяет того, что я даже не знаю, где он сейчас.

Но он жив.

И он женится.

Лезвие в моём сердце поворачивается, душит болью, когда я зажмуриваюсь.

У меня нет прав. У меня нет права злиться или даже печалиться после того, что я с ним сделала. Но я всё равно злюсь. Я так злюсь и разбита. Ярость – не на него, по крайней мере не вся. Я хочу кричать и рычать на Яну. Я хочу, чтобы она была жива, чтобы я могла уничтожить её голыми руками.

Но Михаил отнял это у меня, когда взорвал её. И это не унимает сердечной боли. Это никогда не остановит боль от его потери – не один раз, не два, а теперь трижды.

Единственный мужчина, которого я любила. Единственный, кто видел тьму во мне и не просто принял её, а раздувал. Разжигал. Превращал в костёр палящего жара, пока мы оба не обратились в пепел.

И всё же вселенная ни разу не пошла нам навстречу. Ни разу не позволила нам просто быть. И похоже, никогда не позволит. Не сейчас. Не тогда, когда он будет с другой.

Я морщусь от вполне реальной, осязаемой боли, которая пронзает меня, перехватывая дыхание. Я задыхаюсь, дрожа на полу, прежде чем наконец упираюсь коленом и поднимаюсь. Медленно я встаю.

Ноги тяжёлые, как свинцовые, когда я ковыляю к бару. Я холодна и онемела, когда забираюсь за стойку, хватаю бутылку виски и дрожащей рукой наливаю в стакан. Жидкость обжигает, когда я залпом выпиваю, но недостаточно, чтобы заглушить боль. Недостаточно, чтобы погасить бурю внутри.

Почему я не смогла удержать тебя?

Почему я не могла иметь тебя навсегда?

Я опускаю голову на барную стойку и закрываю глаза. В голове я вижу его бегущим по лесу, голодный оскал на лице – тот, который я когда-то знала досконально, так же, как знала демона внутри него.

Того, кого я дразнила.

Того, кого я искушала.

Того, кто пожирал меня, пока я задыхалась от удовольствия.

Но в этой сцене он преследует не меня. Он преследует другую. Всхлип и прерывистое дыхание. Хихиканье, не моё. Девушка, бегущая впереди, не я.

Я рыдаю, морщась, когда фантазия взрывается тем, как он ловит её и грубо прижимает к дереву, как когда-то прижимал меня. Срывает с неё штаны, как я когда-то умоляла. Вбивается в неё безжалостно, как я когда-то жаждала.

Когда он был моим.

До того, как пуля покончила со всем этим.

До того, как я убила нас.

В ужасном сне он стонет, дико запрокидывая голову и рыча в ночь, вонзаясь в неё по самую рукоятку...

Я кричу, в слепой ярости разворачиваюсь и швыряю стакан с виски в стену. Осколки разлетаются по бару и полу, пока я стою, дрожа от ярости и боли.

Я убила нас. Я сделала это. И теперь я должна делать то, что говорит Михаил.

Или Кристоф действительно умрёт.